Стас с презрением плюнул себе под ноги и зашагал в сторону деревни.
Гапук продолжал остолбенело стоять. Но теперь он снова глядел в сторону старухи и её козы. Что же такое могло там произойти, отчего один из лучших его охранников, верный и преданный Стас, вдруг взбунтовался, перестал подчиняться ему и исполнять приказы? Какое проклятое слово могла сказать эта старая ведьма, чтобы так охмурить крепкого несентиментального мужика и проверенного жёсткого бойца?
Сергей Александрович всматривался вдаль. Он видел, что старуха сидит по пояс в примятой траве. Голова в белой косынке, повязанной назад, возвышалась над луговым травостоем и была повёрнута в сторону козы. А коза, непривязанная, спокойно паслась поодаль от хозяйки, пощипывала траву, медленно передвигаясь по кругу.
— Хоть стреляй, говоришь? — прошипел по-змеиному Гапук.
У него мгновенно созрел план.
Сергей Александрович подошёл к своему джипу, открыл заднюю дверку и достал из багажного отделения зачехлённый карабин. Он всегда возил его с собой. Но не потому, что был азартным охотником, охоту он особо и не любил, а потому, что наличие серьёзного стрелкового оружия, впрочем, официально зарегистрированного, придавало ему большую уверенность в себе и повышало собственную самооценку. Гапук частенько хвастался перед друзьями своим карабином и чувствовал себя крутым мужиком, едва ли не техасским рейнджером.
Вынув оружие из чехла, зарядил его патронами. Он пожалел, что оставил дома оптический прицел — сейчас бы очень пригодился!
Отойдя от автомобиля вперёд на три шага, Гапук вскинул карабин на плечо и прицелился.
В прицеле, на мушке, хорошо была видна маленькая голова старухи в белом платке.
— Ну, ведьма! — пробурчал с ненавистью…
И нажал на курок.
Баба Ганя немного огорчилась от беседы со здоровенным мужиком в чёрном костюме, охранником Стасом, который хотел выгнать её с луга. Старуха действительно так и не могла понять, кто и как может продать заливной луг, на котором испокон века местные крестьяне запасали корм для своих домашних животных.
Ганна вспоминала, ей рассказывала её бабушка, что даже в те времена, когда хозяином луга был помещик, все крестьяне спокойно косили там траву, а вместо платы отдавали из четырёх копен одну. А уж чтобы не пускать на луг пастись коз — такого и вовсе никогда не было. Коров в общем стаде пасли на дальних общинных пастбищах. А коз дозволялось без всякого спроса пасти здесь, на заливном лугу. Благодарные крестьянки, хозяйки коз, часто приносили козье молочко в усадьбу помещика — попотчевать барчат. Помещик и благодарен был. Давно это было!
А тут какой-то гусь с куста вдруг заявляет, что, дескать, и луг его, и козу пасти не смей, и сама, мол, проваливай!
«Ишь, прыткий какой!» — думала баба Ганя и кивала головой. Нет, она не сердилась и не злилась. Ей вообще злость была не присуща. Она просто не соглашалась с таким произволом, с таким беззаконием, которое пытались творить какие-то случайные, пришлые люди, никогда и не жившие-то в этих местах…
Раздался выстрел — длинный, хлёсткий, громкий, раскатистый. Мимо головы бабы Гани свистнула пуля и сбила соцветие иван-чая в трёх шагах от неё.
«В меня ведь стреляет!» — моментально сообразила бабка. И вспомнила тот давнишний случай шестьдесят пять лет назад, когда полицай, предатель и фашистский прислужник, стрелял в неё, маленькую девочку, которая прятала козу здесь, на лугу, в травяных зарослях. Старуха вспомнила и рожу того фашиста, и всё то страшное событие; и ей показалось, что именно он, тот чернявый полицай, может быть, доживший до нынешнего времени, снова стреляет в неё, пытаясь исправить свой давнишний промах…
И только сейчас бабка испытала страх по-настоящему. Она, став на несколько мгновений снова маленькой девочкой Ганей, испугалась, потому что тогда испугаться просто не успела. А сейчас страх догнал её через шесть десятков лет, из другого времени, из иной эпохи. Этот испуг прятался где-то здесь — в окрестных лесах, в речной пойме, в луговых зарослях — и терпеливо дожидался момента, чтобы коварно прилететь с выстрелом и догнать её.
Старуха прытко вскочила на ноги, подхватила свой посох из орешины, крикнула козе:
— Беги, Анисья! — и сама бросилась бежать.
Она бежала, как и тогда, спасаясь от выстрелов полицая; только сейчас ноги уже были не такие резвые. Она снова петляла, как и в тот раз, — влево-вправо, вперёд, пригнувшись. Тогда она была маленькая, и трава была выше её роста, и ей легко было прятаться. А сейчас, несмотря на то, что и ростом она стала ниже от старости, всё равно трава была ей всего лишь по плечи и не могла скрыть целиком.