— Мы съедим его.
— И заплатить за это должен буду я?
— Каждому приходится платить за выживание, благородным господам больше, чем прочим, менее благородным.
— Ты, Негг, ещё менее благороден, чем самые неблагородные. Ты торгаш и мошенник.
— Ты смеёшься, карфагенянин. Над чем?
— Разумеется, над тобой. А почему ты всё время жмуришься?
— Потому что ты ослепителен, как солнце, господин.
— Если от меня идёт солнечный свет, то от тебя — вонь.
— Я смеюсь до глубины души!
— Тогда я рассмешу тебя и того больше, чтоб ты вылез из своей глубины на поверхность. Сейчас ты всё поймёшь.
У нас в Карфагене есть полководец, который абсолютно серьёзно написал Ганнибалу... Как ты думаешь, что?
— Я ещё смеюсь, господин полководец.
— Итак, он написал: чтобы перейти через Альпы, нужно сначала приучить солдат есть человечину. Если Ганнибал этого не сделает, ему не преодолеть их. Все, как один, умрут от голода.
— Вот видишь, господин. Нет ничего зазорного в том, чтобы полководец питался голодающими лошадьми.
— Не воображай, будто солдаты Ганнибала станут каннибалами.
— Что мне воображать? Поживём — увидим... А воздух тем временем посвежел, зловоние исчезло. Как я и предсказывал, ветер переменился. Теперь ты можешь есть на улице, хозяин.
Негг прав. Облака разогнаны, ветер дует с другой стороны. Я оглядываюсь вокруг и не столько удивляюсь, сколько пугаюсь. Пейзаж вдруг одновременно расширился и углубился. Альпы возвышаются ещё более величественно, чем прежде, тогда как пастбищные земли около Куларо опустились ниже. Исара превратилась в теснимый глыбами скромный ручеёк. Этими перевоплощениями мы обязаны игре света, который внёс свои поправки в масштабы и размеры. Если я поднимаю взгляд кверху, приходится опустить его из-за лёгкого головокружения. Если я опускаю его вниз, меня словно заставляют поднять его по плавной спирали. Если я смотрю на Негга, тот смыкает веки, крупные шероховатые веки, напоминающие устричную раковину. Надо ртом недвижно нависают усы.
— Я поем здесь, на крыльце, — отзываюсь я.
— Я так и думал.
— А ты ел?
— Кажется, да. Господин, я не рассказал кое-чего ещё.
— Только ни слова про коня.
— Ни в коем случае. Сейчас речь пойдёт о другом.
— Почему ты умолк?
— Ты приступил к еде. Когда кто-нибудь начинает есть, я тоже это делаю, понарошку.
— Что ты хотел сказать?
— Теперь я отвечаю за то, чтобы ты в целости и сохранности перебрался через Альпы.
— Кто так распорядился?
— Ганнибал, кто же ещё?!
— По «связке жемчуга»?
— А как иначе? Ганнибал невзлюбил меня. Говорят, я унизил его достоинство.
— Ганнибал ведёт беседы с кем угодно. Копейщик ты или кто другой, не имеет значения.
— В моём случае очень даже имеет. Ему, видите ли, напели, будто я выставил его на горе в смешном виде. То, что я там сделал, — ерунда. Послушать их разговоры, так мне впору отдавать назад и жеребца, и кошель с деньгами. Я не должен был поднимать Ганнибала над головой, не должен был взваливать его на спину. Если послушать, что болтают люди, я вообще не должен был ничего делать. От моего вмешательства, утверждают они, пострадала Ганнибалова репутация. Моё вмешательство было излишним, говорят завистники. Очевидцы происшедшего рассказывают о нём тем, кого там не было. Солдаты сидят у костров и хохочут над этими рассказами. Они придумывают собственные версии и плетут многословные истории на основе того, что им показалось. Из-за меня Ганнибала поднимают на смех. Этого он мне никогда не простит. И ещё: он не получил ни царапины. Посему даётся понять, что мне вообще не следовало вмешиваться. Такое впечатление, будто сподвижники Ганнибала предпочли бы видеть его мёртвым или хотя бы при смерти. На худой конец — пусть бы вывихнул ногу или растянул сухожилие.
— Ты не знаешь Ганнибала, — вставляю я. — Уверяю, что дошедшие до тебя слухи распространяет не он. Кстати, если тебе не хочется быть моим слугой, не надо. Я могу сказать Ганнибалу, что ты мне не нужен.
— Тогда он ещё больше окрысится на меня.
— А ты станешь ещё язвительнее. Почему ты не доверяешь моему слову?
— Потому что тебе не хватает элементарного здравого смысла, — говорит Негг. — С человеком, который пренебрегает благоразумием, даже когда для него существуют чёткие и ясные основания, трудно иметь дело. Почему ты не покупаешь моего коня? Я уже запас целый сеновал корма.
— Стоимость которого входит в цену.