Теперь в ней происходила борьба между скупостью и скотской жестокостью. Ее глаза пожирали золотую монету, но, когда я выказал нетерпение и еще раз пригрозил, что приму другие меры и сделал вид, что беру деньги обратно, она вдруг захныкала, и я победил.
— Да... да... конечно.
Я вышел, с чувством такого отвращения, какое редко испытывал в моей жизни.
И с этого времени я стал следить за ней. Через несколько дней я поймал Ганса и сделал ему самый серьезный допрос: нет, его действительно больше не били.
Между тем на дворе сделалось значительно холоднее.
Однажды я увидел, что Ганс грустный сидит в натопленной комнате за своими книгами. Старухи не было. Я взял его полуокоченевшего к себе в комнату и позволил ему остаться в ней, если он не станет мешать мне. Я посадил его у стола в одно из больших кресел, в котором он почти совершенно потонул и, повернувшись к нему спиной, продолжал заниматься. Когда я через час оглянулся,— давно позабыв о нем, — то увидел, что он сидит неподвижно, тихо, едва решаясь дышать.
С этих пор он часто приходил ко мне. Сначала я должен был заходить за ним, но потом он свободно пользовался своим passe-partout. Он приходил так тихо, что я редко слышал его. Потом он забирался на свой стул и начинал читать.
Он никогда не мешал мне. Его присутствие сказывалось только в мерном дыхании, да от времени до времени, в один из перерывов в моей работе, я слышал, как он осторожно перевертывал страницу своей книги.
Он был совершенно запуган, этот бедный мальчуган, и не мало времени прошло, пока он стал отвечать мне на все мои вопросы. Сам по своей охоте он никогда ничего не рассказал мне, но тем не менее я выведал от него, что хотел.
Впрочем, это было немного: маленькая, повседневная, грустная детская история.
Мать — швея, в один прекрасный день родила его. Он взрос, как большинство бедных берлинских детей: отчасти на дворе и на улице, отчасти в единственной комнате своей матери.
Но в первое десятилетие своей жизни он не вполне был лишен любви.
В шесть лет его послали в народную школу, а в десять — умерла его мать: два крупных события в его жизни.
Тогда бабушка взяла его к себе и с этого дня всякая радость, даже самая ничтожная была изгнана из его жизни. Он никогда не говорил о наказаниях, которые он испытал, но я замечал по всему, какою жестокою она, должно быть, была.
Он мало-по налу становился оживленнее, но о веселости не могло быть и речи.
Однажды вечером он с весьма важным видом показал мне то, что оставила ему его мать. То было письмо и фотографическая карточка. Когда она умирала, она всунула ему в руку обе эти вещи и убеждала его никому не показывать их даже бабушке. Письмо он должен распечатать тогда, когда вырастет настолько, чтобы понять его.
Письмо, написанное ею за несколько недель до смерти, как на то указывал почтовый штемпель, было адресовано к носителю довольно известного аристократического имени и имело надпись: «адресат выбыл», что, конечно, могло также значить: «в приеме отказано». Адрес был написан неуклюжим почерком.
Карточка вышла очевидно из одной из первых фотографий Берлина и была прекрасна. Я сравнил печальные, напряженные, беспокойные черты ребенка с гордым, жестким, пытливым, почти жестоким лицом отца и не нашел другого сходства, кроме общих тонких линий носа и какой-то отчасти суровой черточки около губ, которая у одного означала заносчивость, у другого полнейшую замкнутость. Эту карточку очевидно держали в руках бесчисленное множество раз. Я отдал ему ее вместе с письмом, этим последним криком отчаявшегося сердца, которое бесполезно принесло последнюю жертву ради того, что оно любило и что иначе спасти оно не могло.
— Это ты должен хорошенько спрятать, Ганс, — сказан я, — и никогда не показывать бабушке.
Он убежденно кивнул мне головой.
Спустя несколько недель, я опять вспомнил об этой карточке. В оперном театре, во время парадного спектакля, в одном из антрактов мимо меня прошел офицер, уже не очень молодой. Я спросил, кто он? Мои предположения оправдались. Конечно, Гансу я не рассказал об этом, что видел его отца, но многое пришло мне в голову.
Отец чертовски мало дал ему для борьбы за существование, этому бедному маленькому мальчонке.
Вы ведь знаете, какой я страстный любитель Доре́, и теперь более, чем прежде. Я имею все произведения, которые этот художник оставил искусству, и для меня было ни с чем несравнимое удовольствие, когда Ганс на мой вопрос, какие книги хочет он сегодня посмотреть, всегда отвечал одно и то-же: «большие»!