Удивительная вещь — часто сидел я с ничего не понимающим ребенком, над этими истинно великими книгами, и мы оба, рука об руку, вслед за этой великой фантазией шли с Данте в ад и с Мильтоном в рай!..
Но в общем у меня немного было времени, которое я мог отдавать Гансу, и чаще всего оставлял его одного, а сам садился писать. Однажды во время перерыва я снова увидал его глаза, обращенные на меня.
— Чем-бы ты хотел быть, Ганс?—спросил я.
Тогда он с восхитительным выражением радости по поводу того, что я отгадал его мысли, сказал:
— Поэтом.
Поэт! — Я почти уверен, что он сделался-бы им, если-бы не...
Да, если-бы не... Я буду краток.
Дни проходили быстро, точно летели. Ганс был трогательно благодарен мне, и эта благодарность часто проявлялась совершенно по-детски.
Я действительно полюбил его.
Вдруг я получил известие, заставившее меня почти немедля покинуть Берлин.
— Ганс! — сказал я, —я должен ехать.
— Нет, — возразил он, — и его взгляд, казалось, старался выпытать — шучу я или нет. Потом он вышел и в этот день не приходил больше.
Я сейчас-же отказался от квартиры. Когда я в последний раз передавал старухе плату, я еще раз заговорил с ней о ее внуке. Я убедительно просил ее лучше обращаться с ребенком. Эта женщина молча выслушала меня, но за ее холодными глазами, которыми она смотрела на меня, казалось, зрел план несокрушимый...
Денег я ей больше не давал. Она всегда брала их только за то, что перестала бить его, но одевала и кормила она его так-же плохо, как и раньше, а об остальных издержках и не думала. Я дал денег ему самому; я всунул их ему в руку, когда уходил. Старухи не было видно.
Ганс за последние дни бывал у меня часто и сделался гораздо тише. Но когда я стал прощаться с ним — экипаж ожидал меня и вещи мои были уже снесены, — и поднял к себе это маленькое, легкое, как перышко существо, — я сам испугался, увидя выражение его лица. Его глаза были широко открыты и с бесконечно умоляющим, отчаянным страхом глядели прямо на меня, и я, обеспокоенный, сказал:
— Ганс, Ганс, будь мужчиной! Ведь мы увидимся, ведь я не навсегда уезжаю.
Одно мгновение — я почувствовал его холодную, как лед, щеку у моих губ, потом я поставил его на пол и быстро написал ему свой адрес. Он безучастно взял эту записку.
Он стоял посреди комнаты, бледный, как смерть, как-бы надломленный, и смотрел мне вслед, без слез, как всегда.
Я и теперь еще вижу его перед собой.
Через год я снова был в Берлине. Я твердо решил при первой возможности навестить Ганса. Но вы ведь знаете эти намерения: я жил в совершенно противоположной части города и неделя проходила за неделей, месяц за месяцем, а я все еще не исполнил его. И вот, в одно прекрасное утро, между письмами я на хожу одно, которое было отправлено из Берлина в тот город, где я провел последний год, а оттуда снова прислано сюда, и адрес которого был написан крупным ученическим почерком. Он лежало среди всех других писем, как-бы заблудившись. Это было от Ганса.
Я только одно могу сказать вам: ничто, ничто в жизни не потрясало меня сильнее маленького письма этого бедного мальчугана. Он писал мне примерно вот что: он должен мне написать, так как думает, что не будет уж долго жить; его по прежнему бьют каждый день, с тех пор как я уехал; я так был добр к нему, не возвращусь-ли я скоро, он так был-бы рад еще раз увидать меня. Подписался он: Ваш милый Ганс.
Письмо было написано крупным, угловатым детским почерком и наверно в страхе и возбуждении, так как отдельные слова были стерты слезами. Итак, он все-таки научился плакать.
Почти восемь дней шло письмо. Дайте мне докончить... Я бросил все и сел на извозчика. Через полчаса я стоял перед дверью, через которую я так часто проходил когда-то, и сильно позвонил.
Я услыхал тягучую походку, хорошо мне знакомую. Неизменившаяся стояла передо мной эта женщина. Она была страшно изумлена.
— Добрый день, — сказал я и услыхал, как резко звучал мой голос. — Я хотел узнать, что с Гансом?
Женщина не отвечала и не двигалась, но низкая улыбка появилась у ее губ.
— Где он? — спросил я, почти угрожая. И так как она опять не отвечала, я сделал шаг вперед, так что она была принуждена отступить и нерешительно отошла к кухне.
— Он там! — сказала она, когда увидала, что я не шучу и показала на дверь в следующую комнату.
В этих немногих словах было столько глумления!
Я вошел в комнату. Она была пуста. Но дверь в соседнюю была открыта и здесь, на ужасной, оборванной кровати, на спине лежал Ганс... Он был мертв.