Хамид Дабаши, профессор Колумбийского университета
Между вороной и куропаткой. Хитросплетения иранской модерности
Книга Джалала Але-Ахмада, русский перевод которой предлагается читателю этого издания, создает сложности с самого первого слова – название является неологизмом, который ее автору суждено было огранить и популяризировать. На протяжении всей книги Але-Ахмад пытается разными средствами объяснить публике, что он имеет в виду под персидским словом гарбзадеги, – он использует не только свои эмпирические наблюдения, статистику, примеры событий из истории и современности, но и богатое наследие классической персидской литературы. В частности, автор приводит притчу о вороне, которая мечтала стать куропаткой и стремилась копировать ее поступь. Тщетно пытаясь подражать куропатке, ворона теряет свою походку – этой аллегорией Але-Ахмад подводит итог восприятию модерности в Иране.
Модерность – понятие многоаспектное, и ему дано великое множество определений. Не стремясь вступать в дискуссии, которые не являются целью ни данной статьи, ни этой книги вообще, я остановлюсь на характеристике, сформулированной Энтони Гидденсом, который выделяет и мировоззренческие, и экономические, и политические грани модерности. В своем пространном определении модерности Гидденс указывает на три ключевых ее выражения – (1) определенный набор отношений к миру, идею мира как открытого для трансформации посредством человеческого вмешательства; (2) комплекс экономических институтов, особенно промышленного производства и рыночной экономики; (3) определенный набор политических институтов, включая национальное государство и массовую демократию. Несмотря на широкий охват этого определения, не стоит ограничивать модерность только этими областями – так как модерность оказала огромное влияние на литературу и изящные искусства, науку и образование, нравы и привычки людей…
Колыбелью модерности считается Европа, а ее корни принято искать в эпохе Просвещения, деятели которой, рассуждая о религии, науке, политике и обществе, сформулировали новый взгляд на мир, приведший к колоссальным преобразованиям в жизни людей и, среди прочего, к возникновению идеи неумолимого прогресса. С одной стороны, модерность позволила иначе взглянуть на окружающий мир, сделала его рациональным и умопостигаемым, а постепенное ослабление религиозного догмата в обществе превратило мусульман, иудеев, индуистов и последователей других учений из еретиков и отступников в другие религиозные общины, которые ничем не лучше или не хуже христианских. Но, с другой стороны, постоянное стремление к изменению мира, вера в абсолютную рациональность законов его существования и отрицание любого сверхъестественного начала в нем – чуть позже Макс Вебер назовет это «расколдовыванием мира» – создавали единую лестницу прогресса, на разных ступенях которой отныне располагались все народы, населявшие землю. Прогрессизм, выражавшийся в стремлении не только к технической революции, но и к кардинальному преобразованию самого человеческого естества, лег в основу многих политических идеологий, повестка которых в ходе истории полностью противоречила друг другу (например, марксизм и национал-социализм); он же создал основу для восприятия народов, которые в XIX веке (а иные – и в более ранние эпохи) стали подданными огромных колониальных империй, как «отсталых». Другими словами, модерность до известной степени сформулировала и узаконила колониализм.
Будучи объяснительной парадигмой колониальной политики, модерность вместе с тем являлась ее обратной стороной. В Северной и Южной Америке вчерашние колонисты становились лидерами движений, которые потомки назовут национально-освободительными, формулировали новые идеологии и идентичности. Колониальные администрации строили школы и больницы, создавали фактории и плантации, запрещали одни обычаи и вводили другие. С одной стороны, эта политика распространяла и воплощала в жизнь модерные представления о прогрессе. С другой – уничтожала локальные общественные структуры, автохтонные институты и местные практики. Уже в ХХ веке подобные колониальные подходы стали подвергаться жесткой критике, а их наследие – коренным образом переосмысляться. Для понимания природы этих процессов читатели могут попробовать перечитать «Бремя белого человека» Киплинга и определить, насколько уместным в наше время видится полный самопожертвенного благородства пафос стихотворения.
Двадцатый век считается эпохой «высокого колониализма» – временем, когда колониальные империи стремились к пику своего могущества, борясь друг с другом за новые территории, рынки сбыта и торговые маршруты. Колониальная экспансия европейцев в Азии и Африке несла за собой идеи и институты модерности, с которыми знакомились представители местных элит. Колониализм и технический прогресс способствовали укреплению связей между разными территориями, поэтому, начиная с XIX века, европейцы всё чаще посещали Средний Восток и Северную Африку, Иран и Индийский субконтинент, а жители этих территорий – Европу. Во Франции, России и Британии подданные иранского шаха или османского султана восторгались уровнем науки и образования, архитектурой и искусством, политической системой и общественной жизнью. Они ходили в театры и университеты, посещали больницы и суды, становились членами тайных обществ. Так жители региона знакомились с модерностью.