Но Джонаса, казалось, это лишь забавляло. «Я во многом разбираюсь, — заявил он, и его серебристые глаза смеялись. — И ты должна признать, что в такой знойный день гораздо приятнее находиться в воде, чем изнывать от жары на суше».
Он был прав насчет освежающей прохлады, а его заразительное, безудержное веселье, с которым он втянул меня в эту безумную затею, заставляло мой гнев понемногу таять, уступая место странной, изумленной уступчивости.
— Джонас, ты не можешь просто так хватать людей и затаскивать их в бассейн, когда тебе взбредет в голову! — попыталась я сохранить строгость. — Что бы было, если бы у меня в кармане был телефон? Или дорогие часы на запястье?
— Это была бы очень дорогая шутка, — согласился он, ни капли не раскаиваясь. — К счастью, ты оставила свой телефон на столе, а твои запястья... абсолютно свободны.
Этот сводящий с ума мужчина обладал не только дерзостью, но и поразительной наблюдательностью. И к тому же он пах невероятно — смесью хлорки, солнца и какого-то пряного, древесного одеколона, который кружил голову. Он смотрел на меня своими жидкометаллическими глазами, и я чувствовала, как тону в этом взгляде, как парализована им. Откуда-то из глубины живота по телу разлился жар, сладкий и тревожный. Прохладная вода внезапно перестала охлаждать; напротив, она лишь подчеркивала внутренний пожар, разгоравшийся от близости этого самоуверенного, сексуального мужчины. Смущенная, я опустила взгляд, и он уперся в его округлые, мощные плечи и рельефную грудную клетку, просвечивающую сквозь мокрую футболку. Я невольно приоткрыла рот, пораженная его физическим совершенством.
Его пальцы крепче сжали мою талию, а затем он легко, почти без усилий, поднял меня, усадив на край бассейна так, что мои бедра оказались вровень с его торсом. — Вот что я тебе скажу, Элли, — его голос стал тише, интимнее. — Иди надень купальник, и, если захочешь, можешь начать задавать мне все свои вопросы... о достоинствах. Я с радостью отвечу на них первым.
Джимми с фальшивым возмущением брызнул на своего друга водой, но Джонас лишь рассмеялся, стряхнув капли со своих прямых, светлых волн, как это сделал бы пес, выбравшись из озера. Он положил ладони по обе стороны от моих бедер, вцепившись в край бассейна, заключив меня в пространстве между своими руками. — Думаю, мне очень понравится отвечать на твои вопросы, Элли.
— Джонас, приятель, оставь девушку в покое, — снова вступился Джимми, но в его тоне сквозила скорее снисходительность, чем реальное неодобрение.
Я повернула голову и встретила взгляд Оливера. Он стоял неподалеку, наблюдая за всей сценой с тем самым непроницаемым, каменным выражением лица, которое, казалось, было его второй натурой. Без лишних слов он шагнул вперед, протянул мне руку — изящную, с безупречным маникюром. Я взяла ее, и его пальцы, сухие и теплые, сомкнулись вокруг моих влажных, холодных. Он легко помог мне подняться, вытащив мои ноги из воды. Мокрая одежда неприятно облепила тело, тяжело провисла, вызывая дрожь.
Не говоря ни слова, он мягко повел меня к стене, где были встроены шкафчики. Открыв один из них, он достал свернутое в плотный рулон пушистое белое полотенце, встряхнул его с легким щелчком и аккуратно, почти по-отечески, накинул мне на плечи. Ткань впитала влагу, и ее тепло стало маленьким спасением.
— Почему бы тебе не подняться наверх и не переодеться во что-то сухое? — мягко предложил он, и в его глазах читалась не только вежливость, но и какая-то странная, оберегающая забота. Он слегка кивнул, словно подбадривая меня.
— Хорошо, — выдохнула я, вдыхая его стойкий, дорогой аромат — notes сандала и кожи. Что-то в его спокойной, незыблемой энергетике заставляло подчиниться, довериться.
Он снова кивнул, поднял взгляд на бассейн, где Джонас, уже отпустивший меня, с хохотом отражал атаки Джимми, а затем снова взял меня за руку и повел обратно в дом, к лестнице.
— Будь осторожна на ступенях, не поскользнись, — предупредил он, его голос был ровным и спокойным. — И не обращай внимания на Джонаса. У него... специфический способ знакомства. — Он отпустил мою руку, чтобы поднять свой кожаный чемодан.
— О, я не волнуюсь, — постаралась я бодро ответить, хотя внутри все еще клокотала смесь ярости, смущения и того самого, предательского возбуждения. Но сильнее всего было раздражение от мысли, что эти мужчины, и в первую очередь Джонас, воспринимают все происходящее как одну большую, веселую игру. Как шутку.
«Ты сама считаешь это глупым», — сурово напомнила я себе, поднимаясь по лестнице. Но от этого осознания не становилось легче. От этого не проходил стыд и досада от того, что они, кажется, видят меня именно такой — наивной, неопытной девочкой, попавшей не в свою тарелку. И самым ужасным было то, что в их глазах я, возможно, и правда была именно такой.