Уважаемые читатели, не забывайте ставить звездочки и подписываться на автора!
.
Глава 2.
**ОЛИВЕР**
Всё в этом мире сводится к пониманию человеческой натуры и тонкому искусству применять эти знания. Это основа как хорошего маркетинга, так и простого человеческого взаимодействия. И сейчас, наблюдая за Элли, я читаю её как открытую книгу, написанную на языке микровыражений и сдерживаемых вздохов.
Если бы мне пришлось сделать предположение, я бы сказал, что она предпочла бы оказаться где угодно, только не здесь, в этой позолоченной клетке на берегу океана. И писала бы о чём угодно — о политике, об искусстве, о социальных проблемах, — но только не о том, что скрывается в мужских трусах. Мысль о том, что её заставили взяться за задание, которое вызывает у неё внутренний протест, заставляет мои брови сходиться в легкой тени неодобрения. Разговоры о сексе, как и сам акт любви, не должны быть ни вынужденными, ни постыдными. Они должны быть праздником, взаимным исследованием, игрой.
Готовясь к выходу к бассейну, я намеренно притормаживаю у своей двери, прислушиваясь к звукам в коридоре. Мне нужно услышать щелчок её замка, убедиться, что с ней всё в порядке после того инцидента с Джонасом. Как только доносится этот тихий звук, я медленно, чтобы не напугать её внезапным появлением, приоткрываю свою дверь.
И вот она. Элли. Её волосы, еще влажные, заплетены в аккуратную, почти девичью косу и закреплены большой деревянной заколкой. На ней простое желтое платье-комбинация, а поверх небрежно, но со вкусом наброшено ярко-розовое пляжное покрывало с сложным этническим орнаментом. Её сандалии — кислотно-зеленые, а лак на ногтях ног — сочного апельсинового оттенка. Эта какофония кричащих цветов должна была бы резать глаз, но на ней она смотрится… сбивающей с толку. Как будто дерзкий дизайнер нарочно создал этот образ для модного показа, бросая вызов условностям.
— Привет, — обращаюсь я, и мой голос звучит намеренно спокойно и нейтрально. — Как ты?
— Я в порядке, — она пожимает плечами, и в этом жесте читается легкая усталость. — А вот мой гардероб, кажется, не пережил сегодняшнего дня. Вся одежда промокла в ванной.
— Не переживай из-за вещей, — отмахиваюсь я. — Я лично прослежу, чтобы Джонас возместил ущерб за свою идиотскую выходку. — В моем голосе проскальзывает обещание возмездия, но с легкой, почти шутливой ноткой, чтобы не усугублять ситуацию. — Думаю, тебе придется простить ему его… чрезмерную энергичность.
Мы начинаем спускаться по широкой лестнице, и я краем глаза замечаю, как её взгляд на долю секунды задерживается на контуре моей груди, обтянутой тонкой хлопковой футболкой. Вместо того чтобы торжествовать — что было бы вульгарно и предсказуемо, — я делаю вид, что ничего не заметил, позволяя ей сохранить лицо. Внутри же я отмечаю этот момент — крошечную искру интереса, пробившуюся сквозь её броню нервозности.
— Соберите десять мужчин в одном месте и посмотрите, что из этого получится, — говорит она скорее себе, чем мне, и в её тоне слышится не просто спокойствие, а некая обреченность. У меня укрепляется подозрение, что она уже горько сожалеет о том, что согласилась на это интервью.
— Если что-то понадобится, — говорю я, понижая голос, чтобы нас не услышали снизу, — знай, что ты можешь обратиться ко мне или к Стефану. Мы здесь не только для того, чтобы быть… объектами исследования.
Она кивает, склонив голову набок, и смотрит на меня своими большими, теплыми карими глазами, в которых смешалась надежда и недоверие. Снизу доносятся звуки плескающейся воды, смех и ритмичная, громкая музыка, под которую Джонас, кажется, уже устроил импровизированную вечеринку.
— Вы что, решили стать мне… папками? — спрашивает она, и на её губах появляется легкая, неуверенная улыбка.
Я почти уверен, что она не вкладывала в это слово никакого сексуального подтекста. Оно сорвалось с её языка случайно, по-детски наивно. Но когда я слышу, как слово «папочка», такое обжигающе интимное, произнесено её голосом, что-то глубоко внутри меня отзывается низким, животным гулом. Кровь приливает ниже пояса, и я чувствую легкое, предательское напряжение.
«Не уверен, что я достаточно стар, чтобы быть чьим-то «папой» в этой разношерстной компании, — парирую я, тщательно подбирая слова. — Но если учитывать возраст, то мы со Стефаном, пожалуй, старейшины этого племени». Мне хочется продолжить, сказать ей, что она может называть меня так в любое время, но я останавливаю себя. Я — возможно, единственный мужчина в этом доме, кто не станет переходить те границы, куда бы её неосторожность ни завела наш разговор.