Я смеюсь, и мы прощаемся как раз в тот момент, когда Рассел, подняв с песка, делает первый шаг в мою сторону.
РАССЕЛ
Пляж, раскинувшийся за виллой, был словно вырезан из старой, выцветшей открытки – узкая полоска палевого песка, окаймленная неумолчным рокотом бирюзового океана. Белый шум прибоя заполнял собой все, становясь фоном для каждого вздоха, каждого биения сердца. И на фоне этой вечной музыки воды стояла она. Элли. В своем ослепительно-ярком купальнике, который казался единственным пятном чистого цвета в этом выгоревшем на солнце мире. Ветер трепал ее волосы, превращая их в развевающиеся шелковые ленты, и она смеялась, говорила с кем-то по телефону. Этот смех, такой легкий и беззаботный, пронзил меня неожиданно острой болью. «Парень», — пронеслось в голове ледяной иглой. И тут же, словно в ответ на мою глупую ревность, из динамика донесся звонкий женский голос. Я невольно выдохнул, и это облегчение было таким долгим и глубоким, что стало почти постыдным.
«Возьми себя в руки, солдат», — сурово прошипел я сам себе. Она журналистка. Она здесь ради работы, ради этой странной, сюрреалистичной статьи. Ей нет дела до тебя, до твоих замков из песка и призраков, что ты таскаешь за собой по пляжам.
Я видел, как на нее смотрят другие парни. Видел этот голодный, оценивающий блеск в их глазах. Но она — профессионал. И мы все должны это помнить, как заповедь. Быть единственной женщиной в группе изолированных мужчин, одержимых одной темой… Эта задача для настоящего спецназа. Бог весть, что будет с нами всеми после семи дней разговоров о сексе и полного его отсутствия. Взрывная смесь.
Я знаю, что женщинам положено любить мужчин в форме. Но годы, проведенные в самых адских точках планеты, навсегда отучили меня отпускать защиту. Эти «мягкие» и «легкомысленные» стороны жизни казались мне другой планетой, на которую у меня не было визы.
А она… Элли казалась невозможным сочетанием — ум и красота, собранные в одном хрупком теле. В ней была какая-то естественная, солнечная легкость, чувство юмора, которое пробивалось даже сквозь ее профессиональную сдержанность.
Ветер снова усилился, налетев резким порывом. Я сжал кулаки, чувствуя, как знакомое напряжение сковывает плечи, а затем медленно разжал пальцы, пытаясь выпустить его наружу вместе с солеными брызгами. Элли повернулась, опуская телефон, и я поймал ее взгляд. И сразу понял — мое присутствие вызывает в ней дискомфорт. Щит тут же встал на место.
— Рассел, — ее голос был мягким, но в нем слышалась настороженность. Ее глаза скользнули по моему лицу, затем вниз, по телу, и я инстинктивно выпрямился, как на смотру. — Все в порядке?
Я кивнул, коротко и резко. И в этот момент, как удар под дых, пришло осознание. Ошибка. Глупая, детская ошибка — соглашаться на это. Я послушал брата, который твердил, что мне нужно «отвлечься», «выйти из скорлупы», что новые люди сделают мое настоящее менее серым. Но эта серая скорлупа — моя броня. Без нее я голый.
— Честно? — слово вырвалось у меня хрипло, прежде чем мозг успел его отфильтровать. — Я уже думаю, что не подхожу для этого интервью.
— Ты передумал участвовать? — на ее лице расцвело такое искреннее разочарование, что я почувствовал себя последним подлецом. Трусом, который подвел на задании.
— Я просто… я не такой, как они. — я сунул руки в карманы шорт, сжав там что-то невидимое. Спасибо солнцезащитным очкам, что скрывали мои глаза. Взгляни она в них сейчас — она увидела бы только пепел и выжженную землю. — Я не привык выворачивать душу наизнанку. Особенно перед журналистами.
— Но тебе и не обязательно делать это при всех! — она переступила с ноги на ногу, и это простое движение, изгиб ее бедра, на секунду заставило забыть о всех демонах. Ее талия, ее бедра… я отвел взгляд.
— Эти вопросы… которые ты собираешься задать… — я замолк, не в силах подобрать слов. Как описать этот ужас перед бесполезной исповедью?
— Мы можем начать прямо сейчас, — ее голос снова стал мягким, убеждающим. — Только мы двое. Всего на несколько минут. Чтобы ты понял, сможешь ли. Я не хочу терять тебя, Рассел. И я сделаю все, чтобы тебе было комфортно здесь все семь дней.
Я посмотрел вдоль пляжа. Вдалеке семья что-то строila из песка. Идиллия. Тишина. Я не ожидал такого уединения. Волны с грохотом бились о берег позади Элли, а в моих ушах стоял нарастающий гул — шум крови и старых кошмаров. Внутри все горело, как раскаленная печь. Ни ветер, ни ледяная вода не могли погасить этот жар. Двенадцать недель в «морозилке», в реабилитационном центре, не смогли выжечь из меня эту вечную, подспудную неуверенность в том, что я смогу жить снаружи. Армия была моей кожей. Без нее я был сырым мясом.