Пока я моргаю, пытаясь отогнать эти порочные образы, я думаю о том, каково это — наконец ослабить бдительность, отпустить все эти внутренние запреты и позволить себе исследовать то, что могут предложить эти десять мужчин. Это было бы похоже на дегустацию в эксклюзивном, мишленовском ресторане, где каждое блюдо — это уникальный опыт, или на роскошный шведский стол в отеле «всё включено», где можно пробовать, не думая о последствиях. Всего лишь небольшая, необязывающая проба множества разных «вкусов», ароматов и тактильностей могла бы помочь мне понять, что же на самом деле нужно моему телу и чего жаждет моя душа.
Но я не из тех, кому комфортно пользоваться другими, брать, не отдавая ничего взамен. Во мне слишком глубоко сидит страх быть непонятой, осужденной, воспринятой как нечто легкомысленное.
И я точно не настолько уверена в себе, чтобы быть той женщиной, которая без тени сомнения берет то, что ей нужно, не оглядываясь на последствия. Я не Дона, моя подруга-авантюристка, которая могла бы с легкостью оказаться на другом конце света в компании девяти идеальных незнакомцев, ведомая лишь любопытством и жаждой новых ощущений.
Я — Элли. Элли, которая всё еще одинока, несмотря на все свои мечты. Элли, которая всё еще занимается работой, что давно перестала приносить удовлетворение и лишь высасывает силы. Элли, которая всё еще находится в ловушке невидимых, но прочных оков, которые сплела для себя сама из страхов, условностей и вечной неуверенности.
— Давайте поиграем, — неожиданно предлагает Джонас, нарушая ход моих мрачных мыслей. Он поднимает пустую пивную бутылку, и стекло ловит отсветы вечернего света. — Как насчёт того, чтобы покрутить бутылку? По-старому, по-доброму.
Среди группы раздается неодобрительный ропот, но Джонас лишь откидывает голову назад, и его смех, громкий и заразительный, заполняет комнату.
— Эй, расслабьтесь! Я не имел в виду, что мы будем целовать друг друга, — он давится от смеха, вытирая слезу. — Я имел в виду, что Элли может крутить бутылочку, и на кого бы она ни указала, тот получит… ну, не поцелуй, а вопрос от нашей прекрасной журналистки. Честный и откровенный.
— Это… развивается в интересном направлении, — быстро говорю я, чувствуя, как по мне пробегают мурашки. — Но, может быть, мы так и оставим? Только вопросы? Без… физического контакта?
— Всёравно будет весело! — настаивает Джонас, и его глаза блестят от азарта. Он протягивает мне бутылку, и ее стекло холодное и гладкое под моими пальцами.
И вот так, с подозрительной легкостью, я оказываюсь втянута в дурацкую, почти школьную игру с десятью взрослыми, практически голыми и невероятно привлекательными мужчинами. Атмосфера в комнате мгновенно меняется, становясь более игривой, более опасной.
ТЕРОН
Когда Элли берет в свои изящные пальцы пустую пивную бутылку и осторожно кладет ее на низкий кофейный столик, мой разум неожиданно проваливается в прошлое. Я снова тринадцатилетний пацан на первой в жизни вечеринке в доме друга, с липкими от газировки руками и колотящимся сердцем, впервые готовящийся поцеловать девочку.
Но это — другая игра. Здесь Элли не будет соблазнять. Она будет брать интервью. И от этого становится только интереснее.
Я не могу оторвать взгляда от ее губ. Они пухлые, естественного розового оттенка, и мне кажется, что прикоснуться к ним было бы все равно что сделать глоток ледяной, живительной влаги в самый знойный летний день. Они обещают прохладу и утоление жажды одновременно.
А еще, черт побери, она девственница. Эта мысль кажется совершенно немыслимой, сюрреалистичной, когда я смотрю на эту женщину — умную, красивую, с чувственным изгибом губ и огнем в гладах. В наше время такое встречается нечасто.
Даже от одной этой мысли, от этого слова — «девственница» — мой член предательски пульсирует в тесных шортах, требуя внимания. Мне почти тридцать, и большинство женщин моего возраста уже давно и далеко ушли от статуса «невинных юных созданий».
Поймите меня правильно. Я не женоненавистник. Мне на самом деле плевать на сексуальный опыт женщины, если между нами есть химия, если мы можем весело проводить время и доставлять удовольствие друг другу. Но в случае с Элли… есть что-то особенное, почти священное, в такой разборчивости. Что-то, что заставляет меня чувствовать, что я просто обязан ценить ее невинность, относиться к ней с особой бережностью. Чёрт, возможно, во мне говорит пещерный человек, пережиток прошлого, и я готов это признать. Но от этого желание не становится слабее.