Со светом наваливались дневные неотложные заботы. Их было немало у истребителя Дудаева, директора начальной школы Чир-Юрта, секретаря сельсовета: съездить и выбить в районе для школы глобус и учебники, отремонтировать размытый весенним половодьем мост, сделать рейд с сельскими истребителями по горам, напомнить в райотделе НКВД о патронах к винтовкам, что поистратили в прошлой перестрелке с бандой…
– Омад! Омад! – раздался неистовый вопль дочери со двора. Саид вскочил, метнулся к окну, но не успел: вбежала дочь, и он развернулся к ней. Захлебываясь словами, она затараторила, оглядываясь на дверь:
– Там… там… сидит человек с неба! Сидит и плачет! Под ним много шелка, такой красивый!
Саид ринулся к двери, на бегу схватив прислоненную к стене винтовку. Уже в сенях передернул затвор.
Посреди двора на пузырящейся блестящей куче разноцветного шелка сидел красноармеец с тугим рюкзаком в ногах, глухо кашлял. По щекам его текли слезы. Увидев Саида, широко, во весь рот, заулыбался, подзывая, махнул рукой. Дудаев подошел к чужаку, винтовка – торчком, дулом вперед, палец – на спусковом крючке. Остановился в трех шагах, грозно велел, как учили:
– Руки вверх! Почему здесь? Откуда?
Красноармеец рук не поднял, еще шире заулыбался:
– Не видишь разве? С неба.
– Кто есть такой?
– Человек. Человек я, отец, – непонятно, но убедительно отозвался гость. И, переместив взгляд с Саида на девчушку, выглядывающую из-за спины отца, заурчал тоскующе, нежно: – Ай молодец, красавица, первая гостя встретила на родной земле! Ай умница ты моя, с меня подарок.
Саид подумал, не опуская винтовки, деловито позвал:
– Э-э, чего хабар на дворе ведем? Заходи в дом.
Гость появился с неба. Наверное, хороший человек. В сакле сам расскажет, зачем и почему здесь.
– Ты кто, отец? – озабоченно поинтересовался парашютист.
– Истребитель бандитов я, еще директор школы и секретарь сельсовета, – перечислил нелегкие свои обязанности Дудаев.
К ногам Саида упал револьвер, потом брякнулись две гранаты, несколько пачек патронов, нож, пачки советских денег, пакет, завернутый в резину. Рюкзак гостя, лежащий в ногах, основательно похудел, когда со дна его гость извлек серебристого окраса ящик с ручками и стеклянными глазками.
– Рация, – коротко и сумрачно пояснил парашютист. – А сам я немецкий диверсант. В дом не пойду, чтобы лишних осложнений у тебя не было. Доставай транспорт, отец, и вези меня в НКВД. Показания буду давать.
Закончив речь, ласково подмигнул небесный гость малышке, разинувшей рот от диковины у отцовских ног:
– А это тебе, цыпленок, держи!
Рядом с маленькой хозяйкой шлепнулись две чудные плитки, отсвечивая на боках таким серебром, что дух захватило. А гость лег на спину и закинул руки за голову.
Смотрел в небо, где только что парил, опять смеялся и плакал, не стесняясь хозяев.
У него была возможность сравнивать два мира целый год, с тех пор пока попал в плен. В обоих пришлось хлебнуть вдосталь насилия, горя, но и достатка. В обоих имел дело с разными, и терпимыми и лютыми людьми. Но лишь тут, сейчас, лежа на спине под бездонно-синим куполом, хребтом, лопатками, всем телом ощутил Засиев неизъяснимое блаженство слияния со СВОЕЙ землей.
Под ним расстилалась Чечня. Где-то за хребтами гор начиналась его Осетия. Но здесь и там незримым благодатным током пронизывала все пространство грозная и спокойная мощь великого покровителя – России. Она могла быть жестокой с детьми и пасынками своими, но никогда чужой, ибо крепчайшего настоя доброты и терпимости, копившихся в славянстве веками, с избытком хватало на всех, больших и малых сородичей.
* * *Аврамов выслушал диверсанта молча, не перебивая, лишь делая пометки на блокноте бисерным почерком. Редко бывало так, но этому он поверил сразу.
Рассказ абверовца был с такими точными подробностями, так логичен и убедителен, что ни разу не шевельнулось у наркома подозрение, как ни взбадривал он себя в подозрительном раже и бдительности. Особо отметил у себя в блокноте смерть Биндера от рук Засиева. И это доложил десантник, не скрыл ничего.
– На что вы рассчитывали у нас своей доброявкой? – спросил под конец полковник.