После прогулки, содрав колпак с головы, она швырнула тряпку на пол. С густевшим в глазах ужасом оглядела постылое каменное яйцо, обступившее их, слизистую бель плесени в углах, бурую труху истертой соломы под ногами, колченогий, грубо сколоченный стол с двумя табуретами. На столе темным кубом бугрилась рация. От нее тянулась к выходу нить антенны. Фаина качнулась к Ушахову, обняла его, вжалась в каменно-плотного, надежного, отчаянно, взахлеб зашептала на ухо:
– Что с нами будет, миленький?
Он прижимал, баюкал теплое, желанное тело, казнясь своей виной перед женщиной, которую втянул в непосильную для нее мужскую свару:
– Потерпи, Фаюшка… Работают там люди, на нас работают, все, что можно и нельзя, делают.
– Сколько терпеть? Сил уже нет… Я страхом пропиталась, мертвое все во мне!
Вздрагивала, всхлипывала, мочила слезами гимнастерку на крутом плече.
– Ты прости меня… Расквасилась… Я сейчас, все, все, – понимала, что казнит его, и так себя исказнившего.
Где-то за стенами, за пологом зародилось непонятное, непривычное. Наплывали шорохи, шарканье, разнобой многих шагов. Их прошил незнакомый и властный голос:
– Долго будем ходить?
Шамиль прянул ко входу, прильнул к щели между брезентом и камнем. Двое вели по коридору третьего. На чужаке – пятнистый комбинезон. Долговязый, с маленьким черепом, обтянутым белой тряпкой. Шел, опасливо и неловко задирая ноги, – вслепую.
– Я интересовался: сколько? – гнусаво воткнул свое возмущение в конвоиров пленник, его нос придавила повязка.
– Тибе задница, что ли, горит? – оглянулся, ворчливо, с досадой спросил передний конвоир. – Сичас.
Провели мимо, в глубь пещеры – смутные, опахнувшие зноем, лесом, волей.
Шамиль метнулся к столу, сел, с силой вжал кулаки в доски. Меж кулаками мертво молчала рация. Он включил се, отчетливо понимая идиотизм своего поступка: было без двадцати пяти пять. Садились батареи в рации. Изводила плотная завеса неизвестности. И ее мог прорвать только Аврамов. Но не раньше пяти, как условлено, в радиоделе счет идет на секунды, и то, что Шамиль включил рацию почти на полчаса раньше, – это, само собой, непозволительная дурь, замешанная на панике.
Он застонал, треснул кулаками в шершавые доски:
– Вот как! Дождались.
Обернулся к Фаине меловым лицом, под глазами – чернильной густоты синяки, от уха к носу перечеркивал лицо, шершавился запекшийся шрам.
– Что… что, Шамиль? – зашлась в тревоге Фаина.
– Тихо, Фаюшка, тихо. Дай обмозговать все.
– Кто там был? Кого провели?
– Кажется, гость из-за кордона. Незваный, на нашу голову. Эх, не вовремя! – с бессильной досадой выдохнул Шамиль. – До связи с Аврамовым – двадцать три… двадцать две минуты.
– Откуда, из-за какого кордона?
– Теперь слушай меня, Фая. Если я… Если сумеешь в город попасть, проберись к Григорию Василичу, скажи… – торопился, громоздил слова Ушахов, всей кожей чуя наползавшую неизбежность. Но оборвал себя. Поздно. Мимо провели человека в пятнисто-зеленом комбинезоне. Явился тот, кто скоро… уже сейчас проткнет, может сам того не ведая, роскошный мыльный пузырь легенды, что надували они с Серовым и Аврамовым. Лопнет миф про шпиона экстракласса, про липового резидента, ибо, кажется, провели мимо одного из настоящих.
Понял Шамиль, что не выбраться отсюда уже ни ему, ни его желанной. А потому, прежде чем приготовить себя к последней драке, стал готовиться к единственному в их положении выходу. Изнемогая в затопившем его ужасе происходящего, от чего корчилась в неистовом протесте душа, содрогнулся он нещадно хлестнувшего вдруг пророчества покойного Быкова: «Потом станем душить себя, жен и детей наших…»
… Быков застрелился в сентябре тысяча девятьсот двадцать пятого. Яростно, бело-красными разливами полыхали в это время в палисадниках Щсбелиновки и Бороновки астры, хризантемы. И маленькое лицо начальника облотдела ГПУ Быкова выглядывало из цветочного разноцветья восковой куклой.
Вздутый, фиолетово-синий желвак на его виске, куда вошла пуля, прикрыли бордовым георгином. Развороченную кость с противоположной стороны маскировали астры. Записку, что оставил Быков на столе, сунул потом в нагрудный карман Уборевич. До этого ее прочел Аврамов, который и обнаружил утром Быкова на квартире, невесомо утонувшего в кресле – голова на плече, плечо заляпано застывшей кровяной глазурью.
Уборевич прочел записку несколько раз. В тетрадный лист аккуратным, косо летящим почерком было вписано: «Устал, ждал, пока вы устанете. Не дождался». Уборевич сложил вчетверо, сунул листок в нагрудный карман. Пожал плечами, досадливо уронил: