– На одно дело, но у разных хозяев, – уточнил Ушахов. – И каждый не любит, когда суют нос в его курятник. Я не прав?
Осман-Губе смотрел на нахала и прикидывал его цену. Она была очень высока, повышалась с каждым часом, и плохо было, что этот нахал знал об этом. Но самое паршивое, что об этом знал и Ланге. Если он доберется сюда?…
Осман-Губе зябко пожал плечами и полез напролом: нахала нужно было прибирать к рукам немедленно.
– Ланге застрял в горах! Вы намерены тянуть время и ждать, когда он соизволит явиться? Тянуть время, когда счет для рейха и нашего наступления на Кавказ пошел на минуты? Я надеюсь…
– Здесь нельзя ни на что надеяться, пока этот любитель будет лазить под бабьи юбки, – свирепо оборвал Ушахов, – к тому же чужие! Верни сюда Фаину, Хасан!
– Господин Исраилов, – жестко возник Осман-Губе, – я присоединяюсь к требованию нашего агента. Я приехал возглавить повстанческое дело, а не дешевый бардак.
Перед Исраиловым стояли не гости – хозяева этой пещеры. И всего, что в ней находилось.
– Я потрясен, господа, – пришел в себя Исраилов. – Конечно, конечно!
Он поднял трубку, приказал:
– Приведите даму… Кто позволил, скоты? Немедленно сюда!
Трое ввели Фаину. Они уже успели содрать с нее все. Времени одеть женщину не было – она куталась в грязную простыню. Ее била дрожь.
– Шамиль, миленький… Каждую клеточку во мне растоптали, грязью вымазали… До конца жизни не отмыть.
Исраилов шел к Фаине, прижимая ладони к груди:
– Я потрясен, раздавлен случившимся, сударыня, поверьте! Эти скоты будут наказаны самым строжайшим…
Она плюнула ему в лицо, ударила по щеке наотмашь, тяжело и хлестко, так, что дернулась голова вождя. Отшатнувшись, он зарычал, ринулся к ней. Спину его прошил окрик:
– Стоять!
Он оглянулся. Ушахов, выдернув вальтер из кобуры Осман-Губе, целил в лицо Исраилова.
– Иди на место, Хасан, – тихо велел Ушахов.
Завороженно глядя в черный зрачок вальтера, Исраилов пошел к столу, вытирая платком лицо. Разлепив стянутые судорогой губы, сказал:
– Поберегите темперамент, Шамиль Алиевич… – Обернулся к Фаине: – Еще раз сожалею.
Ушахов вкладывал вальтер в кобуру полковника, рука его дрожала.
– Прошу прощения, господин полковник. Дурная привычка – хвататься за чужое оружие. Что делать, если у местных вождей такая привычка – отбирать его.
– Сочувствую, герр Ушахов, – усмехнулся, распуская напрягшее тело, гестаповец. – Итак, что вы намерены предпринять?
– Приказом моего командования я поступаю в распоряжение Ланге и Саид-бека. Последний прибудет через несколько дней для активизации своей старой законсервированной агентуры. Вместе с Ланге мы проведем инспекторский смотр всей боевой сети Исраилова, после чего Саид-бек и Ланге спланируют всеобщее восстание…
– Минуту, коллега, – скрипуче перебил Осман-Губе. – По заданию рейхсфюрера Гиммлера меня инструктировал Кальтенбруннер. Он поставил перед нами несколько иные задачи. И я не намерен корректировать их ни с Ланге, ни с Саид-беком.
На Ушахова смотрела персона грата, одна из главных в предстоящих событиях. Осман-Губе не собирался выпускать вожжи из рук. Единственный, кто мог вырвать их, – Ланге. Но его здесь не было. Вязкая, смоляной густоты ярость затопляла Осман-Губе: его опять используют на подхвате, как туземную подпорку для арийца Ланге. Об этом проболтался радист. Вовремя проболтался.
«Ах, ишак, дубина! – исступленно ругал себя Ушахов. – Куда тебя, кретина, понесло? «Мы проведем…» «Саид-бек с Ланге спланируют…» Этому гусаку прибытие Ланге с Саид-беком, как серпом… Неужто не мог сразу сообразить? Теперь извивайся, осаживай назад, если получится. Ну, шевели мозгами, умненький ты мой, работай, напрягайся, капитан, если жить хочешь!»
– Вы мне позволите высказать одно соображение? – вдруг подал голос Исраилов. – Мы забыли о даме. Ей все это неинтересно. Идите, Фаина, приведите себя в порядок. Через час вас переправят в город с максимальным комфортом и почтением. Если можете, забудьте все, что здесь произошло, как дурной сон. Если какой-либо скот притронется к вам хоть пальцем, я повешу его на ваших глазах. Они все будут об этом предупреждены.
Фаину увели. Ушахов остервенело шарахнул ладонями по коленям, криво усмехнулся, раскачиваясь китайским болванчиком.
– У вас что, истерика? – брезгливо спросил гестаповец.
– У нас у всех истерика, – иезуитски щерился, маячил перед глазами радист. – Что мы тут изображаем? Голые девочки, фортеля с амбициями, с гонором. Фронт в полусотне километров! Вермахт дел от нас ждет, а мы места у кормушки никак не поделим! По ранжиру не разберемся, кому первому стоять, а кому в затылок.