– Ш-шакалы… – свистяще выдохнул Апти. И Абу наконец узрел в его глазах драгоценную ярость.
– Вторую половину хомутов германы надели на женщин, стариков и детей, потому что все их мужчины ушли на фронт. Они били женщин кнутами, которые тоже сделал Абдулла, и заставляли пахать землю. Они запрягли в хомут и мать Абдуллы, потому что внук ее, сын Абдуллы, тоже был на фронте. Когда он это увидел, то вцепился в горло старшему герману и сломал его. После этого…
– Мужчина он! – хрипло и грозно перебил Апти.
– После этого германы повесили Абдуллу на воротах, как кукурузный початок, и сожгли русский аул.
– Откуда ты все это знаешь? – клокочущим голосом спросил Апти.
– В ауле удалось выжить одному старику – он уходил в поле собирать кизяк. Вернулся и увидел, что сделали германы. Написал обо всем сыну в армию. Я лежал с его сыном в одном госпитале.
Абу смотрел, как корежит в растерянности сидящего рядом бродягу, и впервые напитывался благодарностью к судьбе за вековую оторванность своего народа от караванных путей: здесь, в горах, сильнее всего действовала новость. Умело поданная, выпеченная горячим сердцем, подкрепленная доверием к рассказчику, она ценилась часто выше хлеба и пороха, веками служила разменной монетой наравне с золотом, и за нее, случалось, покупали себе жизнь.
– А мулла Джавотхан говорит горцам через своих мюридов, что германы справедливый и добрый народ. Они пришли к нам в горы и принесли нам свободу от русских, оружие, много денег. И па-ти-фон. Еще Джавотхан говорит, что самый старший герман Китлер – потомок пророка Магомета, а на животе у него на медной пряжке написано: «С нами Аллах». Джавотхан хочет, чтобы вайнахи помогали Китлеру прогонять с Кавказа русских, после чего к нам придет старшая сестра Турция. Но для этого надо убегать с русских фронтов в наши горы и бить русских. Кому мне верить?
Так рассуждал и спрашивал Ушахова Апти, и Абу вдруг увидел не потомка Ахмедхана, а запутавшегося в хабарах мальчишку.
– Это твое дело, кому верить, – сказал он и отвернулся. – Я пришел с фронта, я дрался там с германом и клянусь могилой своего отца, хлебом клянусь, что герман злее гадюки, грязнее свиньи, хуже бешеного шакала с загаженным хвостом. Джавотхан ни разу не был на фронте, не видел там германа, но зовет тебя обнимать его, как дорогого гостя. Выбирай, кому верить, ты уже взрослый.
– Зачем Джавотхану нас обманывать? – вконец растерялся Апти.
– Он надеется получить из рук Гитлера жирную кость. Когда вы все без боя пропустите его воинов в горы, он думает, что получит эту кость. Гитлеру нужны у нас две вещи: нефть из-под земли для своих танков, которые плюются огнем и железом, и хлеб с наших полей. У Гитлера уже готово много маленьких хомутов, чтобы надеть их на шеи наших матерей. Он заставит пахать…
– Что здесь делает этот однорукий? – раздался вдруг голос из-за дуба.
Абу повернул голову. В нескольких шагах стояли трое с карабинами. У вожака в золотистой каракулевой папахе, надвинутой на самые брови, в глубоко запавшей глазнице слезилось красное мясо. Косой Идрис не узнал Абу.
– Что здесь надо однорукому? – еще раз спросил он Апти.
– Об этом спрашивай у меня, – сказал Абу, приподнявшись.
Горячая волна ненависти разливалась в груди. Он достаточно пожил, чтобы ответить так, успел повидать всяких, в том числе и таких, чей нахрап плодился не мужеством, а лишь оружием, зажатым в руках.
– Он уже лежал здесь, когда я пришел, – нехотя сказал Апти, и Абу понял, что у этих четверых назначена была здесь встреча.
– У нас мало времени, вставай, – хмуро велел Косой Идрис.
Апти не двинулся с места.
– Ты оглох?
– Куда спешить, – лениво отозвался Апти, и Абу увидел, как вкрадчиво прильнули его пальцы к затвору карабина, сдвинув предохранитель.
– Тебя надо поднять? – взбешенно крикнул Идрис, и двое, пришедшие с ним, шагнули вперед.
– Не успеешь, – сказал Апти. Он уже стоял на ногах, и его карабин удобно и страшно целился Косому в живот.
– Ты что?! – задохнулся Идрис.
– Такой хорек и так громко вопит? – все так же лениво отозвался сын Ахмедхана. Он сбивал пулей горлинку на лету и не боялся этих троих. Он вообще никого не боялся здесь.
– Ты дал слово… Мы заплатим… – подрагивая в бешенстве, напомнил Косой Идрис.
– Кто дал, тот может взять обратно. Ты забыл, что я никому не служу, и стал приказывать. Не люблю я этого, – сплюнул Апти Косому под ноги, добавил: – Ищи другого проводника.
– Ну смотри…
Трое уходили. Вожак был уже шагах в тридцати. Проходя между двумя дубками, он обернулся и крикнул: