– Запомни этот день! Ты пожалеешь…
Один за другим рявкнули выстрелы. Карабин в руках Апти дважды дернулся, со стволов по бокам Идриса брызнули ошметки коры, с кошачьим визгом срикошетили, унеслись пули.
Идрис дернулся, присел.
– Уходи молча, ворон моих распугаешь, – громко сказал Апти, засмеялся. Добавил вполголоса, поглаживая карабин: – Ей-бох, хорошая штука. Две коровы ти-зир-тиру за него отдал.
– Откуда у тебя две коровы? – усмехаясь, спросил Абу.
– Зачем у меня? – простодушно удивился Апти. – У деда за Тереком карапчил.
Абу покачал головой: неизменна отцовская порода. Спросил:
– Что они от тебя хотели?
– А-а, – отмахнулся сын Ахмедхана. – В Ведено красный гарнизон стоит. Орси тайные посты на деревьях и в пещерах сделали. Я знаю где, там охотился. Идрис просил показать. Теперь пусть сам ищет.
– Зачем ему армейские посты? – спросил Абу скорее себя, ибо почти знал ответ. Вот оно что! Значит, Косому теперь мало вещей, денег, коров, чем обычно промышляли банды. Гарнизонная кровь им понадобилась. Сам, что ли, крови захотел? Скорее всего, не сам – подсказали. Загадками встречала председателя родная земля, недобрыми загадками, и отгадывать их предстояло не мешкая. – Чем ему помешали эти посты?
– Они многим мешают. Исраилов и германы вооружили много вайнахов. Двадцатого собираются драться с русскими, отнять у них Махкеты и Ведено.
– Откуда знаешь? – осеклось дыхание у Абу.
– Косой Идрис сказал, – пожал плечами парень, – а ему те, кто раздает оружие вайнахам.
– Значит, в горах уже есть немцы?
– Много, – равнодушно подтвердил Апти.
– Какой еще хабар, что нового в Хистир-Юрте? Мой брат, Шамиль, начальник милиции, здоров?
– Много новостей, – как-то неуверенно отозвался Апти.
– Тебе жалко с ними расставаться?
Апти глянул искоса, отвел взгляд.
– Давно не был в ауле, – наконец сказал он.
– Ничего, перескажи то, что было давно.
– Председателя Абасова, что вместо тебя поставили, убили, – помолчав, нехотя припомнил односельчанин.
– Кто? – вскинулся Абу.
– Старики. Три письма в милицию писали, просили твоего брата: убери Абасова из аула, совсем колхоз разворовал, развалил, резать будем.
– Сам, что ли, развалил?
– У него начальник по борьбе с бандитизмом Валиев часто гостил в дружками. Барашек, коров на шашлык пускал, семенное зерно в город продавал. Сеять нечем было. Ему башку разбивали, на улице, как собаку, в лужу бросили.
– Та-ак. Ну а… отдел милиции? Что Шамиль? Говори, – хрипло потребовал Ушахов. Кашлянул. Значит, освободили место для прежнего председателя аульчане. Самосуд сотворили.
Апти молчал.
– Где Шамиль, говори, – еще раз попросил Абу.
– Нет Шамиля, – смотрел куда-то между стволов сын Ахмедхана. – У него под полом такую штуку нашли… забыл… По ней с германом говорить можно. Шпи-он ваш Шамиль, говорят.
– Арестовали? – сдавленно выдохнул Абу.
– Не взяли. Ушел.
– Куда?
– В горы ушел, – сердито сказал Апти. Абу оседал, сползая спиной по стволу. – Двоих красных застрелил, что за ним пришли, – с натугой избавился от последней вести Апти. Вздохнул. Жалко было старика.
Абу сидел спиной к дереву, ловил раскрытым ртом воздух. Не хватало его в окопах, в госпиталях тоже недоставало, мечтал здесь, в родных горах, вволю надышаться. Выходит, и здесь обделил горцев Аллах.
Глава 5
Аврамов медленно и аккуратно точил карандаш за столом, выжидающе поглядывал на Серова. Генерал сидел у окна. Стружки с шорохом сыпались на белый лист бумаги. Генерал молчал. Не торопился и полковник поднимать разговорные шлюзы. Набрякли события в душе каленой пузырящейся лавой, готовые грозно пролиться в кабинетную тишину.
Вроде бы не баловала их безразмерная работа оттепелями с самого начала войны, секла ежедневно нервотрепкой, недосыпом, громоздила на плечи заботы одна тяжелее другой. Однако в таком беспросветном мраке они еще, кажется, не вязли. Впритык, без зазорин, разом сошлись, навалились неподъемной тяжести проблемы. Замолчал Ушахов. Вместо него на связи со Стамбулом вынырнул гестаповец Осман-Губе. Перемахнул-таки ворон из-за кордона к Исраилову. Что последовало за его появлением? Уже нет в живых Восточного или кромсают его плоть, вытягивая показания.
Осман-Губе радировал Стамбулу неготовность принять турецкого эмиссара. Почему?
Прислал вторую радиограмму из группы Ланге радист Засиев. Не послание – вопль: «Деду. Третьи сутки уходим от погони, убиты двое, ранены четверо. Пробиваться к Исраилову невозможно. Ланге готов уходить обратно за линию фронта. Жду дальнейших распоряжений. Осетин».