Гулко ударили настенные часы, отбивая половину второго ночи. Боль нехотя сворачивалась в клубок, уползала вглубь. Иванов набрал номер телефона заведующего отделом, опасливо и жадно задышал полной грудью. После долгих гудков в трубке наконец раздался сонный с хрипотцой голос:
– Лачугин слушает.
– Спал, что ли?
– Есть такой конфуз, Виктор Александрович. Сам не заметил, как отключился.
– Мне бы так оконфузиться… минуток на двести, – с тоскливой завистью сказал Иванов. – Не получается. Ты как, совсем проснулся?
– Да вроде.
– Звонил Сам. – Иванов почувствовал, как напряглась тишина.
– Что?! Когда?… Извините. Слушаю внимательно.
– Нужен анализ политической и экономической ситуации в республике: в чем корневая причина бандитизма, саботажа, дезертирства из армии. На справку – неделя. Обследуй три самых зараженных района – Галанчожский, Чеберлоевский и Шароевский. Прощупай все низовые звенья: сельсоветы, колхозников, стариков из аулкомов. Поговори с семьями бандитов, легализованных. Ну и так далее, что тебя, учить?
– Понял. Рассветет – отправлюсь.
– Как это – рассветет? – сухо удивился Иванов. – Ты, Василий Григорьевич, рассвет в горах встречай. Он там шибко красивый, бордовый, цвета людской кровушки.
– Домой заехать, семью предупредить можно? – скорее по инерции спросил Лачугин, остро сознавая неуместность вопроса.
– Лучше по телефону. Дешево и сердито, – отчужденно посоветовал Иванов, положил трубку.
Сон и усталость напрочь исчезли, кровь упруго толкалась в виски. Что-то надо делать… С ужасающей тяжестью навалилась суть сталинского звонка: «Может быть, вы устали?…» Действовать немедленно, сию минуту. Лачугин уехал. Хорошо. Привезет обстоятельную цидулю, почему в горах бедлам и саботаж, что держит на плаву врага номер один – Исраилова. Ну а что дальше? Все ведь останется по-прежнему и после цидули. «Может быть, вы устали?…»
Откуда эта кровоточащая, сочащаяся политическим гноем язва, очаг тотального саботажа в горах? Ее садистски бередят и расковыривают, не дают зажить, подсохнуть… Поехать и узнать, увидеть все своими глазами… Сейчас, немедленно!
Он посмотрел на часы. Было начало третьего. «Сидеть на пороховой бочке, нюхать травы с цветочками и не замечать горящего фитиля под задом…» Иванов дернулся. «Да что же это такое?! Ни дня, ни ночи… Будь оно все проклято! Я в самом деле устал. Так устал, что… Молчать!» – трезво и яростно оборвал он сам себя.
Припомнил номер телефона, набрал его. Нарком внутренних дел Гачиев отозвался сразу, видимо, держал аппарат у изголовья кровати.
– Иванов, – назвался первый секретарь. Выждал паузу, посоветовал: – Вы бы начали готовиться, товарищ Гачиев. Времени в обрез. Рассветет – едем в горы.
– Куда?
– В аул, где предколхоза убили. Хочу сам с людьми поговорить.
– Зачем э-э… рисковать? Очень опасное дело – ехать, стреляют из кустов, – осторожно возразил нарком.
– Неужели из кустов? – ядовито осведомился Иванов. – По чьей вине, позвольте спросить, кусты стреляют? Если опасно, обеспечьте охрану. Выезжаем в семь. Предупредите начальника райотдела. Поедет с нами.
Положил трубку, поморщился. Сколько раз замечал: говорить с наркомом все равно что горелую резину жевать – так и тянет сплюнуть.
Заставил себя подняться, заварил чай. Налил в чашку, опустил туда желтый кругляшок лимона. Прижал его ко дну, подавил ложкой. Отхлебнул. Неожиданно всплыла перед глазами фотография: заляпанное грязью лицо, грязь доверху забила глазницы. Убийство в ауле. Толпа ввалилась в дом председателя колхоза. Хозяина выдернули в исподнем из постели, связали руки ремнем и погнали на улицу. Там уложили лицом в грязь и хряснули камнем по затылку. После чего сообщили в райотдел милиции Ушахову.
Утром тронулись в путь. Нарком Гачиев рыскал верхом вдоль охраны хмурый, невыспавшийся. Позади всех ехал Ушахов.
Скоро въехали в ущелье. Слезилось изморосью нависшее небо. Сизая щетка леса на хребтах процеживала рваные тучи, временами утопая в них совсем. Лошади всхрапывали на спусках, вспарывая копытами жидкий глинозем, нашпигованный прошлогодним листом. От мокрых крупов поднимался пар.
К Хистир-Юрту добрались к обеду. Небольшая плотная кучка стариков стояла посреди улицы. Иванов спешился, оглядел лица. Закаменело в них терпеливое упрямство. Темные жилистые руки лежали на посохах. Суконные полы бешметов трепал шалый ветер, ерошил разномастные веники бород.