– А это – оскорбление на посту, – хладнокровно отбрил часовой. – За это знаете что бывает?
– Сейчас кричать буду, – сумрачно пообещал Абу, стал спускаться с крыльца. На нижней ступеньке обернулся, деловито уточнил: – Так кричать буду: «Гришка, меня пацан не пускает! Почему такой глупый часовой поставил?» Он тебя на губу посадит. – Под распахнувшимся бешметом чеченца малиново звякнули медали, кровянисто засветились ордена Красного Знамени и Красной Звезды.
– Погодь, что ж вы сразу-то? Мы фронтовиков в первую очередь, у нас такой порядок, – вскинулся часовой.
– Глупый твой порядок, – гневно оборвал Абу. – Фронтовик – человек, а если не фронтовик – кизяк, что ли?
Часовой виновато шмыгнул носом, потянул, напрягаясь в единоборстве, бронзовую ручку двери. Дубовая махина, растянув с железным рокотом внутреннюю пружину, приоткрылась. Часовой сунул голову в темную щель, зычно позвал:
– Товарищ лейтенант! Тут до товарища замнаркома по срочному делу фронтовик-орденоносец. – Потянул дверь сильнее, придерживая ее, торжественно провозгласил: – Проходьте, товарищ фронтовик. Вас проводят.
Дверь за спиной Ушахова раскатисто грохнула, эхо шарахнулось в глубь темного коридора.
Аврамов поднялся из-за стола, всмотрелся в Абу, поразился:
– Ушахов? Абу! Мать честная… – наткнулся взглядом на культю, жалко сморщился: – Ах ты беда! Как же так, друг ты наш разлюбезный?
Таким состраданием отозвалась его душа, что Абу отвернул голову, скрежетнул зубами – подступила жгучая влага к глазам. Обнялись, постояли.
– Ну, садись, рассказывай, – отстранился, жадно приглядываясь, Аврамов, повел Абу к креслу.
– Кто теперь Шамиль, брат мой? Правду люди говорят?
– А что они говорят? – упершись взглядом в стол, вроде бы нехотя спросил полковник.
– Язык сильней кинжала режет, только крови нет, – с мукой пожаловался Абу. – Шпион Шамиль, немецкая собака, говорят. Исраилова из облавы выпускал, двух бойцов убил наших. Такой хабар ходит. Правда? Почему молчишь?
– У тебя полегче вопроса не найдется? – несчастный и полинявший сидел перед старшим братом Шамиля Аврамов.
– Ты можешь молчать. Ваше дело. Мое дело теперь Шамиля найти. В горы пойду. Сам у него спрошу, как брат старший, как отец. Если хабар правильный, я его пристрелю. Одной руки для этого хватит.
– А на мой взгляд, твое дело – колхоз поднимать, твой колхоз, что сукин сын Абасов развалил, – отозвался, наконец, Аврамов. Добавил сурово: – И нечего тебе по горам ноги бить.
Долго и угрюмо молчал Абу, несогласный с полковником. Наконец, спросил, мучаясь безысходностью:
– Как людям в глаза смотреть?
– Прямо смотри, Абу Алиевич, – спокойно отозвался Аврамов. – Ты это заслужил. А насчет Шамиля – не обижайся, не могу я на твои вопросы ответить, не имею права. Врать тебе не могу. Но людям в глаза смотреть прямо – на это есть у вас, Ушаховых, все основания. Работай спокойно, фронту, брат ты мой, твоя председательская, хлебная работа ох как нужна. Особенно сейчас, когда немец на Тереке стоит. И на этом закончим.
– Косого Идриса из Верхнего аула арестуй, – через силу сказал Ушахов. Встал, вялой рукой оправил гимнастерку, добавил сипло: – Совсем бандит стал, посты Веденского гарнизона ищет, склады нюхает.
– Зачем ему они? – настороженно подобрался Аврамов.
– Жечь хочет. Посты жечь. Людей тоже. Исраилову мешают. Он двадцатого будет с бандитами Итум-Кале, Махкеты, Химой брать.
– Что? Двадцатого? Не семнадцатого? Ты, Абу Алиевич, хорошо припомни.
«Шамиль С Фаиной про семнадцатое передал. Кому верить, на кого держать ориентир?»
– Двадцатого, – подумав, хмуро подтвердил Абу.
– Откуда узнал?
– Сын Ахмедхана Апти сказал. Косой Идрис его помогать звал, посты искать.
– Ну и что Апти?
– Смеялся над Косым. Сам ищи, сказал, я тебе не собака.
– Ты бы присмотрелся как следует к этому Апти, Абу Алиевич. Я про него многое слыхал, прямо сказки Шахерезады рассказывают. Стреляет, как бог, следы знатно распутывает. А вот от призыва в армию хорьком бегает. Не вяжется одно с другим.
– Почему не вяжется? – возразил Абу. – Хорошо вяжется. Его отца аул проклял, он это в себе носит. Мяса у него много. Друга нет. Медведь-шатун он… Теперь пойду я.
– Ну, коли так, ступай. И вот что… – решился Аврамов на недозволенное. – Не терзай ты себя Шамилем. Это моя забота, понимаешь?
Глава 7
Апти редко приходил в дом к матери, и потому каждый его приход был для нее праздником. Она сновала по дому, накрывала на стол. Пламенело румянцем, расцветало материнское лицо. Широко раскинув длинные литые ноги в мачах, сидел, отдыхал во дворе сын, лучший охотник из их села. Карабин его отблескивал сталью рядом, у беленой шершавой стены. От него тянуло горьковатым пороховым дымком.