Десантная буйная команда, завладев ложками, рассыпала по кунацкой барабанный треск. Он рос, крепчал, слился в ритме с пульсирующим шершавым ревом:
– Е-да! Е-да! Эс-сен! Давай! Давай!
– Сичас, – прибавил прыти старик Атаев. – Немного терпи, сичас!
– Эс-сен! Давай, давай! Шнель! – обвалом нарастал грохот.
Легко, пружиня с носков на пятки, скользнул в саклю Нурды. В руках – глиняная глубокая плошка с сизой пупырчатой малиной, малое ведерко с янтарными кругляшами айвы. У него выхватили ведерко и плошку, грохнули на стол, вмиг расхватали. Чавкали, брызгали соком, хлопали парня по плечам, лапали кинжал у пояса:
– О-о! Корош зольдат! Корош!
– Яво стрилять может, – изнывая в диком содоме, поднял достоинство сына старый Атаев. – Чушка, мидведь бьет, маладэц охотник!
– О-о! Корош бандит! Большевик капут! Эс-сен, е-да, мья-со!
– Сичас мясо будит, шурпа будит, жиж-галныш даем! – уминал старик голосом вспухавшее вновь нетерпение прожорливой орды, в глазах густела мучительная растерянность.
И Джавотхан, следивший за нахрапистым разгулом иноземной стихии, застонал в бессильном отвращении.
– Мьясо карош! Жиж-галныш – зер гут! Давай-давай!
Будто втянутую ревом внесло хозяйку. Она несла поднос, уставленный чашками с шурпой.
– Ахтунг! – взревел внезапно сидящий в центре стола, плотный, с рыжим бобриком и конопатым лицом. – Большевик капут!
И, уставив указательный палец в соседа, сидящего напротив, поднатужился. Лицо его свекольно багровело, выдавая нешуточную степень сжатия атмосфер, что скопились в утробе. Степень эта достигла предела, и рыжий, уловив момент, приоткрыл нижний клапан. Под ним раскатисто и гулко треснуло, рвануло холстинным разрывом.
– Айн капут! – хором зафиксировала первую жертву орава, и жертва, сраженная указательным перстом и треском, закатив глаза, свалилась с лавки.
Ахнула, содрогнулась хозяйка, сама готовая свалиться от неслыханного в этой сакле бесстыдства, но удержавшая себя лишь ценностью жирной чесночной шурпы в чашках.
Между тем рыжий вновь прессовал в себе атмосферы, выискивая убойным пальцем очередную цель, и, найдя ее, опростался вообще немыслимым по мощности разрядом.
– Цвай капут! – восторженно заорала орда, грянула на пол вторая жертва.
Хозяйка взвизгнула, чашки заскользили вниз, заливая ноги бульоном. Закрыла лицо руками, метнулась к двери, где столкнулась с сыном Нурды. Он все слышал.
Гогот сотрясал кунацкую. Нурды выхватил кинжал и прыгнул к столу. Гогот опал. Нурды искал глазами главное животное в этом стаде. Он высматривал его, поочередно ощупывая взглядом цепеневшие красные лица.
Где-то сбоку сухо треснул хлопок в ладоши:
– Хоп!
Нурды крутнулся всем телом на вскрик, и здесь его тараном ударило в бок. В грохоте мисок, ложек на него обрушился стол, опрокинул навзничь. Лежа на животе, он напружинил спину, рывком столкнул с себя увесистую тяжесть, вскочил и тут же ощутил цепкий захват чужих рук на шее и поперек туловища. Ему сдавили горло и выдернули из руки кинжал.
Потом тиски разжались, и едва воздух пробился к судорожно трепетавшим легким, как тупой, мощный тычок в спину бросил Нурды вперед. Вялое тело встретили свинцовые кулаки. Немецкий круг ощетинился этими кулаками, они врезались парню в бока, в лопатки, в живот, ломали ребра, взрывались дикой болью в печени.
Длилось это неимоверно долго, до тех пор пока звериный азарт избиения, пронзительный крик матери у порога не прорезал чужой металлический окрик:
– Хальт! – Под притолокой горбился, жег глазами Осман-Губе.
В десантном круге ломано оседал на пол сын хозяйки.
– Швайне… – гневно процедил полковник, шагнул в кунацкую, рявкнул распаленному кулачным боем воинству: – Гейт генаус![17]
Приказ вышвырнул солдат во двор; расхватывая автоматы, они ныряли в дверь.
Джавотхан сидел напротив полковника в спальне. Скрестив ноги, прикрыл глаза, раскачивался, говорил:
– Люди от сотворения мира устроены так, что самый главный голос для них – голос нации и веры. Мы с тобой мусульмане, подошли к закату жизни. Будем говорить открыто. Перед этим мы делали здесь одно кровное дело – освобождали Кавказ от русских свиней, каждый в ^fepy своих сил. Теперь пришли немцы. Но они ведут себя с нами хуже русских. Я сегодня понял, отчего это. Для русских мы были просто врагами, для этих – презренным скотом. Если они обращаются с нами так сейчас, когда мы им нужны, что будет после их победы?
– Я думал над этим, – отвел взгляд Осман-Губе.
– И что подсказали думы?
– Если хочешь выжить, умей быть полезным сильному. Для тебя, для меня, для любого, порожденного малой нацией, нет другого выхода в этой жизни. Так было всегда и так будет.