«Есть снежок, будет и охота», – подумалось Дубову. И тут налетела ночным махаоном тревожная непонятность с изменением маршрута: прочесать горы сначала близ Хистир-Юрта и лишь потом следовать к бандитскому агиштинскому штабу. Приказ был наркома Гачиева. Приказы не обсуждают, даже если они идут вразрез с отцовским распоряжением. На службе нет отцов, есть старшие и младшие командиры. Переспросить бы у отца… Однако не стал этого делать Дубов именно потому, чтобы не оказаться в отцовских сынках.
Зябко пожав плечами, нырнул он в парное тепло пещеры. Бойцы спали вповалку на соломе, ногами к догоравшему костру. Апти сидел, закутавшись в бурку, у стены. Розовый свет слабо дрожал у него на лице.
– Порядок! – шепотом сказал Дубов часовому у входа. – Есть снежок, будет и охота.
Часовой не ответил, переступил с ноги на ногу. Дубов вздохнул. Как не понять рязанского парня, в глаза хоть спички вставляй от недосыпа. К тому же охота хороша, когда сам охотник по зверю. А в их деле сегодня так, а завтра тебя самого из скрадка на мушку ловят.
В углу на пухлом ворохе соломы, накрытом плащ-палаткой, утопала рация. Антенну еще вчера вывели в расщелину наружу, куда уходил дым. Дубов посмотрел на часы. До утренней связи с отрядом Криволапова оставалось полчаса. Метнул в Апти лучом фонаря, позвал:
– Чего киснешь? Топай сюда.
Проводник не двинулся с места.
– Боец Акуев, приказываю приступить к занятиям, – сердито велел Дубов.
Апти подошел, нагнулся к командиру, сказал обиженно:
– Пошел чертовая матерь. Я твой отряд проводник служу, для занятия к тибе не нанимался.
– Тебя какая муха укусила? – озадаченно спросил Дубов.
– Зачем брешешь? Слона, кашалота, другой такой хабар. Думаешь, Апти сапсем глупый, горах живет, ничаво не понимаит?
– Во-от оно в чем дело? – изумился Дубов. – А я гадаю, чего мой боевой товарищ вроде как мешком из-за угла стукнутый и на какой козе к нему подъехать? Давай разберемся. Что тебя не устраивает?
– Один рыба, чтобы целый аул кушал, – нету! – упрямо сказал Апти. – Такой большой зверь, как сакля, – тоже нет! Разве Аллах пьяный был, когда такой животный делал? У вайнахов сапсем мало еды. Почему для мой народ Аллах такой скотина не сделал?
– Учиться тебе надо, Апти, – озабоченно подытожил командир. – Экий ты, брат, горами зашоренный. И рыба-кит, и слон есть на свете. Природа их не только для нас с тобой сотворила, для всех, на земле живущих, чтобы душа в радости пребывала при виде их. Ты обо всем этом сам прочитаешь, коли грамоту с тобой осилим. Великое дело, Апти, грамоту человеку одолеть. Книга всему научит, она, брат, тебя на высоту лебединую поднимет, и сможешь ты оттуда любое диво на земле разглядеть, самый мудреный вопрос разгадать. У нас ребятишки давным-давно про все эти диковины знают.
Взял Дубов в руки букварь, раскрыл его.
– Ну-ка, проводник мой разлюбезный, опознай, как эта буква именуется? Как ее имя?
– Яво имя «ме», – хмуро сказал Апти.
– А-атлично! – похвалил командир. – А теперь мы эту «ме» в дело запустим. Ежели к ней пристегаем буковку «а», что получим?
– «Ма» получим, – с маху подмял под себя знакомый слог Апти.
– А ежели к одной «ма» другую такую же приставим? Что народится?
– «Мама» народится, – снисходительно определил Апти.
– А что эта «мама» теперь делает? Ну-ка, вычитай отсюда.
– «Ма-ма… мы-ла… ра-му», – напористо одолел Апти. Отдышался, осерчал: – Яво вчера раму тоже мыла, на эт дело чалавеку один час хватит, а ты бедный дженщина два дня заставляешь ишачить. Давай, Федька, другой слова читать, сидим на эта «мама-рама», ей-бох, как индюшка на яйцах.
Дубов захохотал. Спохватившись, прикрыл рот рукой. Придвинулся к рации, включил ее. Вполголоса забубнил:
– «Терен», я «Малина»… Как слышишь?
Радист Криволапова не ответил. Оставив рацию включенной, Дубов потушил заметно севший фонарь, сказал Апти:
– Топать нам сегодня до упора, а потом еще столько же. Покемарим, что ли, перед подъемом с десяток минут? Ложись. – Обняв Апти за плечи, повел ощупью вдоль стены к соломе. По пути урчал довольно: – Головастый ты мужик, Акуев, за неделю полбукваря одолеем. Ничего, фашиста прогоним, цены тебе в ауле не будет, грамотному, вспомнишь еще командира.
Они улеглись рядом, накрылись буркой, затихли. Потом Дубова как подбросило. Сел он. Широко распахнул глаза в плотную тьму, спросил неизвестно у кого: