Шамиль разломил сухую корку, подошел, сел рядом. Раскрыл ладонь. Бонапарт прыгнул на колени, обнюхал горбушку, с хрустом надкусил.
Шамиль провел пальцем по серой спинке. Зверек взъерошил шерсть, поднял голову. Сквозь черные бусины глянуло на капитана дикое подземелье.
– Что, зверюга, – спросил Ушахов, – одичал? Сколько не виделись? Считай, неделю. В потемках шныряем с тобой, зуб за зуб, око за око. Я, брат, тоже озверел не на шутку. Наркома облаял…
Озвереешь тут, когда из дома взашей толкают. Ходил я свататься, Бон, к дорогой мне женщине Фаине. Все по-людски было поначалу: здрасьте – здрасьте, как поживаете – нормально поживаем, слезы льем… Я бутылку на стол, а она ни с того ни с сего в крик – уходи, чтоб ноги твоей не было. Так и хожу с тех пор как мешком стукнутый, тоска меня, брат, хуже вшей заедает.
А в горах наших что творится, Бон? Сколько жизней положили, чтобы чужой хомут горскую шею не натирал: ни дагестанский, Шамилев, ни турецкий, ни английский. Этих одолели, дух перевели, глядь – а холку уж свой хомут давит. Да такой, что ни вздохнуть, ни… Это когда же мы так дешево подставились, а, Бон?
Тоскливо и зло пытал крысовина Ушахов. Не было ответа. А если и наклевывался он, то такой, что оторопь брала. Лучше не ворошить. Пусть Гришка Аврамов, замнаркома, все это ворошит, он под самыми богами ходит, ему оттуда видней, что к чему.
Ушахов поерзал на диване, лег. Беспросветное забытье стремительно наваливалось на него. Сквозь него мучительно-тревожно пробился телефонный звонок. Шамиль поднялся, шатаясь, с закрытыми глазами пошел к стене. Нащупал трубку, выхрипнул в нее:
– Ушахов.
– Товарищ капитан, – сказала трубка голосом Колесникова, – майор Жуков из бригады Кобулова передал по рации: немедленно выезжать на перехват банды ко входу в балку, туда, где она ущелье переходит. Жуков банду от самого Ведено гонит.
Голос в трубке срывался, в нем вибрировал тревожный азарт.
– Кого гонят? Чья банда? – выдирался из сна Ушахов, глаза не разлипались.
– Жуков не сказал. Там пятнадцать человек… бандитов.
Ушахов с усилием поднял веки, глянул на часы: половина четвертого, до темноты около трех часов – в обрез.
– Лошади готовы?
– Так точно, оседланы.
– Сейчас буду.
Они прибыли к излучине через полчаса бешеного намета. Шесть человек, весь состав опергруппы райотдела. Неяркое предзакатное солнце уже висело над самым хребтом. Ушахов осмотрелся. В полусотне метров от балки – густая щетка кустарника. Замаскировали в нем запаленных, роняющих пену лошадей.
Ушахов оглядел в бинокль местность. К изломанному рваному входу в балку спускались склоны двух стиснувших ее хребтов. На краях провала буйствовали дубняк, калина, терн. Балка извивалась каменной гадюкой меж хребтами, выползая на равнину километра через два. Сюда, ко входу в балку, москвич Жуков гнал банду. Она скатывалась к горловине каменной воронки, ей некуда было деться из этого мешка.
Банда появится из леса через десять-пятнадцать минут, пересечет малахитовый кругляш поляны и скатится вниз, чтобы рассосаться потом, на выходе, в предгорьях.
Давать бой здесь, на плоской, как бильярдный стол, поляне? Шесть ушаховцев и пятнадцать запаленных, остервенелых от погони конников. А бандиты идут напролом, с ходу прорвут редкую милицейскую цепь конным ядром. Успеют угробить трех-четырех, потеряют столько же. Остальные все равно уйдут. Шамиль ясно представил себе это. Всей кожей, простреленной печенкой почувствовал, что будет именно так, банде деваться некуда.
Приподнялся с земли, поманил пальцем Колесникова. Заместитель, пригибаясь, перебежал к командиру – бледный, хватая воздух пересохшим ртом. Ломало, припекало старшего лейтенанта ожидание боя, понял ситуацию не хуже командира.
– Закрой хлеборезку, – попросил вежливо Шамиль.
– Чего? – оторопел Колесников.
– Дыши, говорю, носом. А то через рот весь паникой изойдешь. Одни кубари останутся, – пояснил Шамиль. Не любил он зама.
– Есть, – закаменел скулами, сузил глаза Колесников.
– Вот так-то лучше, – одобрил Шамиль. – Передай группе приказ: банда попрет – не рыпаться, огня не открывать, из кустов не высовываться. Пропускаем в балку.
– Уйдут же! – не понял Колесников. Выпускать банду из капкана без огня? Предостерег через силу: – Жуков нас за это с потрохами… Учтите, я против!
– Ты не против, – лениво возразил Ушахов. – Ты кончиком против, а кишками и шкурой ты – за.
Некстати и неудержимо зевнул, опять навалился, стал ломать сон. Своих он под пули здесь не подставит, что бы там не приказывал Жуков. Намаялся Ушахов похоронами на долгой службе. С годами все горше и нестерпимее обжигали восковые предсмертные лица соратников, все свирепее глодала вина перед ними, отгоревшими на операциях, – не уберег, не перехитрил безносую, отпустил с ней парнишек.