Бой быстро взвинтился до неистового накала и столь же скоро стал опадать. Банда рассыпалась, попятилась и потекла вспять. Убегали сумасшедшим скоком. Аул стремительно пустел. Красноармейцы преследовали, кололи штыками, посылали в мельтешню спин пулю за пулей.
Ланге оцепенело следил за безумием паники. Черная сыпь трупов все гуще устилала улицы и околицу. Блошиный хаос удиравших перемещался к Агиштинской горе. Над ней кружили коршунами, пикировали пять самолетных крестиков. Гора расцветала красными бутонами взрывов – бомбили повстанцев.
Вся панорама Агиштинской горы до аула, вся беспощадная истребительная логика стычки, где армейская выучка взрезала нещадным плугом рыхлую авантюрность восстания, – все это навалилось на абверовца наваждением, бессильной немощью из-за невозможности что-либо предпринять, исправить.
Сомнение подспудно зрело в Ланге с первых же часов после приземления в горах. И вот теперь оно оформилось в полынно-горькую уверенность: с самого начала нельзя было рассчитывать на реальную поддержку горской массы. Удалось воспалить в ней лишь отдельные, мизерные очажки. Эта бегущая в панике орда была неуправляема с самого начала, туземцы, ее составляющие, – лихие спринтеры в драках, мастера устраивать засады, они всегда найдут возможность рассыпаться, забиться в каменные щели, отсидеться и переждать.
Откуда, из какой преисподней вырвался этот кипящий, неудержимый нахлест подкрепления?
Ланге повернул голову. Проводник Дауд с зачарованной немотой следил за разгромом исраиловцев. Неприкрытое блаженство омывало лицо аборигена. Ланге, подняв вальтер, стал всаживать в горбоносый профиль пулю за пулей.
* * *Жуков и Дубов сидели на табуретках в дворе, откинувшись спинами на жесткие ребра плетня. Нестерпимо мозжили вытянутые ноги, плетьми висели перетруженные руки. Мордовавший их с самого рассвета боевой день навалился всей тяжестью. Рядом стоял проводник Дубова Апти. Лицо его, повернутое к аулу, каменело в угрюмой думе.
Над аулом разноголосо выли, остервенело захлебывались в хрипе псы: роты подбирали павших и раненых, ломали плетни, сооружая из них носилки. Время от времени грохал выстрел, к тучам взлетал собачий визг.
Зашуршали шаги по утрамбованной глине двора. Стихли перед Жуковым. Он открыл глаза. Перед ним стояли трое: два бойца с карабинами и старик – хозяин двора. Ему завернули за спину и связали руки. Острые, мосластые плечи старика торчали вперед.
– Что? – шевельнул сухим до шершавости языком Жуков.
– Тут донесли, эта сволочь немцев у себя держала, вроде как постоялый двор у него был, товарищ командир, – доложил боец.
– Фамилия? – через, силу, с отвращением к словам бойца, к белеющей в пяти шагах сакле, к этим старческим плечам, выпирающим из-под бешмета, спросил Жуков.
– Атаев его фамилия.
– Ну что, Атаев… Сытно фашистов харчил? Не похудели они у тебя?
Старик сказал, как выплюнул, что-то по-чеченски, продолжая все так же смотреть мимо Жукова вдаль, на Агиштинскую гору. Он понял Жукова, но ответил на своем языке: почему он в своем дворе должен говорить по-русски?
– Он говорит: тебя тоже кормил бы… Всех кормим, кто приходит, – перевел Апти, вглядываясь в старика.
– Значит, один хрен ему, кого кормить, фашиста или нас, – вязко, мертвым голосом подытожил майор.
– Здесь такой обычай, Жуков, – тихо вклинился Дубов.
– Я их обычаи лучше тебя знаю, Дубов. Я ими здесь накушался до блевотины. В расход, – без паузы, не меняя интонации, закончил майор и снова закрыл глаза.
И финальное слово это, и набрякшие чугунной усталостью, захлопнувшиеся веки майора отгородили его ото всех и словно толкнули караульных. Они взяли старика под локти, повели к сараю.
– Отставить, – негромко, но жестко уцепил командой караульных Дубов. Была в команде этой столь вызывающая нелепость, что Жуков, вздрогнув, открыл глаза и разом вынырнул из своего полуобморочного безразличия.
– Не понял, капитан.
– Нельзя этого делать здесь, – едва разжимая губы, сказал Дубов.
– Это я решаю, что можно, а что нельзя. Я один. А с тобой мы еще разбираться будем, где с отрядом шлялся и отчего пол-отряда Криволапова немцы выкосили. Своей властью для начала разберусь.
– Обязательно разберись. Мне твоя власть, не нужна, своей хватает. Мне другое нужно.
– И что тебе нужно?