Банда вылетела из леса спустя двадцать минут плотным тугим ядром. Пересекая наискось поляну, пятнала нежную зелень угольным многоточием следов. Надсадно хрипели в тяжелом скоке лошади, волоча за собой длинные тени, роняя на грудь ошметки пены.
Самый первый вздыбил серого, в темных пятнах пота жеребца на краю балки, из-под копыт круто падала вниз глинистая раскисшая тропа. Конная группа закручивалась вокруг вожака в лихорадочном хороводе, и Ушахов едва удержал себя, чтобы не всадить обойму в серобешметную массу.
Банда кончила совещаться. У нее не было выбора. Теперь только в горловину мешка, вниз. Первый, тот самый, на сером коне, послал его на спуск.
Ушахов приладил к глазам бинокль, всмотрелся. Холодом обдало сердце: навстречу скакнуло до жути знакомое лицо, хорошо изученное по фотографиям, – Исраилов! Вот где объявился зверь, увильнувший от засады, вот кого гнал Жуков! У ущелья всего один выход на равнину. Если его закупорить… Любой ценой закупорить. Шел в западню главный враг Чечни, а может, и всего Кавказа.
Серый жеребец нервно плясал на самом краю, не решаясь ступить на уползавшую вглубь глинистую слизь. Всадник рванул удила, жестко, с потягом вытянул лошадь плетью между ушей. Конь дико заржал, ступил на тропу, осев на задние ноги, – хвост распластался по земле, – и заскользил вниз. Исраилов откинулся назад, почти лег спиной на круп. Вслед за ним к спуску полезли остальные, началась давка: спины припекала погоня.
Неяркий кругляш солнца уже наполовину вплавился в хребет, когда из леса показались конники Жукова. Опергруппа гнала лошадей из последних сил, вписываясь в темную мешанину следов, оставленных бандой.
Из-под копыт летели комья порванного дерна. Преследователи растянулись лавой, она на глазах сбивалась в кучу. Через минуту группа окружила край балки, куда только что всосалась банда. Снизу хлестко, гулко треснули выстрелы: исраиловский заслон стерег спуск, давая своим уйти подальше.
Ушахов забрался в седло, скомандовал:
– За мной!
Продираясь сквозь голый перехлест веток, конники выбрались на чистое место. Придерживая на груди бинокль, Ушахов потянул рысью к оперативникам Жукова. Они ссыпались с коней, пригибаясь, оцепляли горловину спуска. Жуков, посеревший, облепленный грязью, жиганул Ушахова косящим взглядом:
– Ну?! Проели банду, мать вашу! Почему не встретил огнем, как приказано? Я спрашиваю!
В налитых кровью глазах дрожали злость и ненависть.
– Значит, были соображения, – Ушахов закаменел скулами, подобрал поводья.
– Какие к… соображения? – сорвался на крик Жуков. – Я тебя в трибунал! – И уже не владея собой, вздернул плетку.
Ушахов цепким движением перехватил, выдернул плеть из посиневшего кулака, сказал глухо, предостерегающе:
– Не рви пупок, майор.
Сбоку мелькнуло известково-белое, перепуганное лицо Колесникова: «Я же говорил!»
Жестко ломая бешеный взгляд Жукова, загоняя внутрь острую неприязнь, добавил Ушахов:
– Два часа у нас на Исраилова, большего ночь не даст.
– Исраилова?! Ты что… опознал, уверен?
– Как тебя видел, – похлопал по цейсу на груди.
– И пропустил?! Шкуру берег?
– Слушай, Жуков, – сморщился, вклинился в майорскую остервенелость Ушахов, – ты нам истерику не закатывай. Исраилов уходит. Не хочешь помочь – катись. Сам справлюсь, мой район – мой ответ. Ты свое дело сделал. – И, проламываясь дальше сквозь захлебнувшуюся ярость москвича, стал терпеливо втолковывать: – Пойми, его живым брать нужно. Поэтому и пропустил в балку без единого выстрела. Если по-умному сработаем – тепленькой всю компанию возьмем. А пока мы здесь лаемся, он уже полпути одолел.
– Что предлагаешь? – Жуков дернул ворот гимнастерки, воздух черкнули две пуговицы.
– Возьми моих ребят, они посвежее, из своих пяток отбери и гоните банду к выходу из балки. А я с остальными вниз полезу, банду придержу. За двадцать минут галопа успеваете выход перекрыть с запасом. И тогда Хасан в мышеловке. Некуда ему деться, понимаешь? Здесь скальный мешок, не раз сам ощупывал. У тебя рация в порядке?
– Ну.
– Оставь мне. Моя скисла, батареи сели. Свяжусь с Аврамовым, запрошу подкрепление с прожекторами. Только в темпе, шевелиться надо.