Когда свернул и перевязал полотно, холщовая трубка оказалась выше наркомовской фуражки. Отдавил сквозь решетку форточку, высунул конец полотна в квадратное отверстие, резко вытолкнул наружу, прислушался. Тихо. Картину Ф.Рубо «Шамиль», стоившую, по самым скромным подсчетам, около полусотни тысяч золотых рублей, мягко приняли снаружи подстриженные кусты. Дело было сделано. Полет в Москву ознаменован разнообразием: разбитой физиономией и ценнейшим антиквариатом.
* * *Проводив самолет лично, Кобулов вернулся в гостиницу. Набрал номер, позвонил Жукову. Жуков, прибыв в Грозный, в офицерской казарме истребителей жить не захотел: угрюмый, свирепый характер оперативника не давал отдыха даже среди своих.
Он снял комнату с телефоном и отдельным входом. Она неделями пустовала.
Услышав в трубке сиплый со сна голос Жукова, Кобулов ворчливо попенял:
– Генерал тут с ног сбился, весь в делах, как кобель в репьях. А майор изволит клопов на подушке давить. Дрыхнул?
– Так точно, спал, – сухо подтвердил Жуков.
– Не вовремя в постель улегся – раз, – стал перечислять Кобулов. – С начальством кисло разговариваешь – два. Распустил я вас, работнички. Ну-ка, живо одеться – и на рысях к моей гостинице. Жду у входа через пятнадцать минут по всей форме. При себе иметь стаканы, газеты – под задницы стелить – и закусь. У тебя из закуси что в наличии?
– Колбаса… шоколад, галеты… – ошарашенно перечислил Жуков. Что-то не припоминал он за годы своего вассальства при Кобулове подобных пригласительных финтов.
– Годится, – одобрил закусь генерал. – Жду. Да язык там придержи, если полюбопытствуют, к кому и зачем.
Он запер изнутри дверь номера, оглядел себя в зеркало, причесался. Вынул из сейфа бутылку коньяка, ручной фонарик, сунул в карманы галифе. Расстегнул кобуру пистолета. Поднял задвижки на створках, распахнул окно. Тепло оделся, лез в окно – еле пролез. Тяжело спрыгнул на мерзлую землю под окном, прислушался. Было тихо.
В гостинице дежурили двое часовых. Одного, коридорного, он миновал. Другому, у ворот, буркнул:
– Прогуляюсь перед сном. Буду через полчаса. Жуков подошел через десять минут со свертком в руках.
Кобулов встретил его на противоположной стороне улицы, в тени акации, заслонявшей от фонаря.
– Закусь! – удовлетворенно зафиксировал он при виде свертка. – Теперь вперед, к Алексею Максимычу.
Он повел Жукова в парк имени Горького, гостиница стояла в сотне шагов от него. Темень давила на глаза, сапоги приглушенно шаркали по гравийной, смутно белевшей дорожке. Луна изредка выцеживала хинный проблеск сквозь черное рванье туч. Жуков пристроился сзади генерала, шагал в гнетущей неизвестности.
Зашли в глубь аллеи, наткнулись на скамейку, сели. Над головами немолчно шипел в невидимых кронах ледяной ветер.
Кобулов достал бутылку, велел:
– Разливай.
Слушая осторожную возню, хруст бумаги, звяк стекла, зябко повел плечами. Ощупью поднял стакан с коньяком, коротко вполголоса кинул:
– За победу.
Выпили. Задержав дыхание, Кобулов с щекочущим наслаждением прочувствовал путь жгучей струи, пролившейся в желудок. Приступил к делу.
– Прочел я твой рапорт. Обговорить кое-что надо. – Невидимо усмехнулся. – У меня в номере Гачиев «клопов» во все щели навтыкал, сам приказ о таких «клоповниках» подписывал. Так вот, то, что нарком с Валиевым работали на немцев, я давно унюхал. Ты подтвердил. Ну… и что дальше?
– Как что? Трибунал! – взволнованно заворочался Жуков.
– Трибунал, говоришь. Трибуналы у нас – для таких, как ты, кто работу на себе тянет. А для Гачиевых – орден и кое-что еще. Я его час назад в Москву спровадил, к Папе. На повышение.
– Шутите, товарищ генерал?
– Ага. Я тебя сюда вовлек коньяк высосать и шуточками закусить. Вникни.
Он развернул на коленях записку по ВЧ от Берии, вонзил в нее луч фонаря. Жуков прочел: «…Срочно командировать в Москву Гачиева, Валиева для использования в центральном аппарате. Берия».
Жуков прочел, задохнулся.
– Вы… наркому перед этим про их связь с немцами доложили?
– Ну.
– И что? Он… вот эту цидулю спустил?
– Как видишь.
Кобулов слушал молчание Жукова. Оно накалялось бессильной и горькой яростью.
– Это что ж на Кавказе творится? – взорвалась наконец клокочущим голосом темень.
– А это не только на Кавказе, – садистски ковырнул болячку Кобулов. – Это везде, Жуков, где серп и молот нами подвешены. Война отборного славянина перемалывает, мы, НКВД, остальных добиваем. Суки, сексоты, предатели, слизняки, вроде Гачиева, на развод остаются, смердят от Кавказа до Камчатки.