Он не терпел долгих переживаний и тягучих дум, мозг бешено сопротивлялся такой нагрузке, молниеносно предлагая действие методом тыка: один вариант, второй, третий… С годами действие становилось его стихией. Поступок стал опережать тягомотину анализа, и чем больше в этом поступке было хруста человеческих судеб, оглушающей непредсказуемости, тем большее наслаждение он доставлял.
Сейчас сосуще-остро захотелось именно действия. И абсолютный нарком велел привести маленького наркома Гачиева. Голиаф еще не решил, что делать с чеченским Давиденком: устроить показательное заклание, чтобы надолго запомнили, или прикрыть – был в употреблении, проверен.
Натура властно требовала поступка, куда хотелось унырнуть от разъедающей угрозы сталинского двусмыслия.
Ввели Гачиева с какой-то бумажной длинной трубкой. Он бережно приставил трубку к стене и бухнулся на колени. Снизу, от пола, глянули в лицо Лаврентия Павловича собачьей преданности, окольцованные чернотой глаза. Ниже блестела разбухшая слива носа. Гачиев раскрыл рот, закричал сиплым фальцетом:
– Можете расстрелять, можете повесить, товарищ нарком! Я все равно кричать буду до последней минуты: да здравствует великий вождь всех народов товарищ Сталин и его самый лучший соратник… (он прервался, подумал) гениальный товарищ Берия! – Он подумал еще и закончил неожиданно урчащим баритоном: – А если кто на меня нагло насексотил – это мои враги.
– Ты знаешь, почему охотник иногда стреляет свою собаку? – задумчиво осведомился Лаврентий Павлович.
– Потеряла нюх! – вскинулся от пола Гачиев.
– Еще.
– Не слушает команды, скалит зубы на хозяина.
– Еще, – не устроило наркома.
– Состарилась, плохо служит.
– Это все можно простить. Нельзя прощать, когда собака, поймав дичь, жрет ее в кустах, втихомолку от хозяина.
– За это не стрелять – шкуру снимать надо! – бурно воспрянул Гачиев, омыло ликование: он не разучился понимать хозяина!
Проворно двинулся к стене, ухватил принесенную палку, содрал с нее бумагу. Придавил двумя стульями края, стал разворачивать холстинное полотно. На паркете расцвел кавказский пейзаж. Посреди него стоял, держался за кинжал мрачный… Исраилов!
Берия завороженно следил за ширящейся панорамой: поймали бандита!
– Пленение Шамиля. Художник Фе Рубо. Пятьдесят тыщ золотых рублей, ей-бох, не меньше, – азартно-вкрадчивым баритоном оповестил Гачиев. – Прими в подарок, Папа. Скоро Хасан перед нами тоже стоять будет. Но не так. Голый, без шкуры. Шкуру с него чулком спустим, клянусь предками, Папа!
– Как ты сказал?
– Папа, я сказал… Папа… Папа! – ударил он лбом о пол.
«Почему сорвалось? Он же сильно хочет всех их выселить… Он никогда не простит Хасану то письмо, своего страха за Кавказ не простит. Нюхом чую!»
– Вставай, – велел большой нарком.
– Не встану, Папа! – ликующе закричал маленький.
«Нужен, – внезапно и освобождающе от проблемы созрело в наркомовской голове. – Такие надолго нужны».
– Свои люди в горах есть? Такие, чтобы ради тебя отца родного не пожалели?
– Найдем, если надо.
– Надо.
Гачиев вскочил: другая жизнь надвигалась, дело давали!
– Хлебом клянусь, все, что надо, – сделаю!
«Исраилова не поймать, пока нацмены в горах живут», – окончательно вызрело в наркоме.
– Запоминай. Нужен большой налет чеченцев на грузинских врагов. На границе с Чечней их антисоветское гнездо – Тушаби. Там грузины разграбили колхозы, угнали скот в горы. Надо отнять этот скот и убить всех предателей пастухов. А потом сфотографировать трупы. Снимки – на стол мне. Кому можешь поручить?
– Есть люди. Лично знаю. Не раз такое делали.
– Когда? – удивился Берия.
– Когда чеченским абрекам нечем было платить нам за легализацию, они угоняли скот у Тушаби. Фотографа тоже найдем. Сегодня позвоню туда.
Он не спрашивал, почему, зачем. Его вел по лезвию ответов могучий рефлекс самосохранения.
– Кому?
– Старшему лейтенанту Колесникову.
– Доверяешь?
– Проверял не раз. Маму родную за деньги, за звание продаст.
– Смотри, не маму, свою голову ему вручаешь. Будешь жить с Валиевым в гостинице и дальше. Запоминай хорошо: день и ночь веди себя как настоящий коммунист. Поступай как образцовый чекист в любом случае, с любым, кто бы ни пришел. Хорошо понял?
– Зачем было напоминать, товарищ нарком? – обиделся Гачиев. – Я всегда так себя веду.
Берия всмотрелся с интересом: знал наглецов, сам поджаривал жертвы в изысканно-фарисейском масле, но чтобы так… безмятежно, на голубом глазу… Виртуоз, собака!