– Все, что с тобой случится, докладывай начальнику отдела контрразведки «Смерш» Юхимовичу.
– Слушаюсь, товарищ нарком. А что должно случиться? – не удержался все-таки Гачиев, но, чувствуя, как пополз холод от Папы, вскричал испуганно: – Если надо, всю мою кровь по капле выпей! Всю, Папа!
– Не надо… сынок. Она у тебя протухла. Пшел!
Он смотрел в длинную спину. Когда она скрылась за дверью, перевел взгляд на пол. Шамиль все так же презирал русское на фоне леса. Он плевать хотел на всю эту щенячью свору в погонах. И на Барятинского с Ермоловым и царем, который в Петербурге, – тоже плевать хотел.
Берия плюнул, целясь в Шамиля. Не попал. Плевок пузырчато нахлобучился на голову одного из офицеров.
Подумал, поднял трубку, услышал в ней:
– Юхимович слушает!
– Как идет разработка чеченцев?
– Все готово, товарищ нарком. Сегодня ночью начинаем круглосуточное прослушивание.
– Я тебя не гоню. За ночь подготовься как следует. Наблюдение и прослушивание начинай завтра с утра.
– Но у нас все готово…
– Я сказал, завтра.
– Так точно.
– Подсадного хорошо обработал?
– Предусмотрели несколько вариантов. Главный выстроен на информации Кобулова из Чечни.
– Расколет этих – орден получишь. Не расколет…
Юхимович затаился, сперло дыхание.
– Не расколет – возьмем чеченцев в аппарат. Нам твердые нужны.
– Может, надо, чтобы… расколол?
– Сволочь, жид пархатый, – плаксиво вогнал в трубку Берия. – По-русски не понимаешь, что ли? Тебе на иврите сказать? Стараться – хорошо. Перестараешься – кому нужен неумный еврей? Пришли краснодеревца, раму для картины сделать. Когда доставят, чтобы штаны у него сухие были и руки не тряслись.
– Понял.
– Нацвлишвили тоже пришли…
– А этого можно… с мокрыми штанами? – очень серьезно спросил смершник.
Нарком оценил.
– Смотри, скоро он сам про твои штаны спрашивать будет.
Был звонок от Юхимовича, и Нацвлишвили заторопился по вызову к наркому. Шагал широко, размашисто, глядя под ноги. В поле зрения поочередно и стремительно вспыхивала сияющая чернота надраенного хрома. Красный ворс ковровой дорожки вел вперед, гасил звуки. Сапоги несли тело полковника бесшумно.
Вызов припекал, будоражил. Коридор обволакивал мертвенной тишиной, квадратно летел навстречу. Наплывали и оставались позади прямоугольные зигзаги.
Остро нравилось то, что осталось позади: повороты под девяносто градусов, ковровая дорожка под ногами, тяжесть полковничьих погон, ночная работа, должность. Все, что поручали, выполнял скрупулезно, с точностью механизма: приводил, уводил, готовил к допросам, «разминал» перед ними упрямых.
Тело под кителем бугрилось мышцами. Костяшки на пальцах задубели мозолистыми наростами. Сердце бесстрастно и мощно рассылало в конечности горячую кровь. Жизнь стлалась под ноги ковровой дорожкой. В ней бесследно и беспамятно глохли чужие визги, вопли, мольбы, хруст костей и хрипы сдавленных глоток. Жизнь летела навстречу таким же коридором – вылизанным, надежно узнаваемым, слепяще высвеченным.
Нацвлишвили оправил китель перед дверью, ведущей к наркому. Охрана, адъютант и секретарь знали полковника. Их сторожевая цепкость не касалась его.
Он толкнул дверь, вторую, третью и наконец проник в храм Всевластия.
Доложил:
– Полковник Нацвлишвили по вашему приказанию прибыл.
– Штаны в кресле еще не протер? – по-родственному ободрил полковника нарком.
– Вам отсюда виднее, – скромно потупился полковник.
– Поедешь в Чечню моим представителем. Наркомом вместо Гачиева поедет Дроздов. Надо бы вам снюхаться перед службой. Но нет времени. Встретишься в горах с Исраиловым. По нашим данным, у него туберкулез. Обещай от моего имени лучших врачей, лекарства, жизнь, деньги. Много денег. С одним условием: пусть убирается с Кавказа и живет в любом городе кроме Грозного, Орджоникидзе, Нальчика и Махачкалы. Вымани его с гор на равнину любой ценой. Никаких других условий от него не принимать. Все ясно?
– Так точно.
– Вылетай сегодня же.
Нацвлишвили развернулся, вышел.
Дни в гостинице текли для Гачиева с Валиевым шершаво, несмазанно. Было неуютно под нависшей, давящей неопределенностью. Выходили на улицу. Крылась мурашками, цепенела спина от чужого всевидящего глаза. Изредка встречались со знакомой юридической и прокурорской братией, вызываемой в Москву в наркомат. Лишнего не болтали – не то время.
После разговора с Берией Гачиев поуспокоился. Позвонил в Грозный к Колесникову про налет на Тушаби.