Кобулов свирепел, закручивал гайки, давил на Дроздова, готовил материал на отряды Дубова и Аврамова за бездействие.
Свободного времени, как ни странно, стало у Аврамова больше. В новом качестве розыскника-оперативника влился командир в иной, довольно-таки размеренный режим, несмотря на выматывающие погони, засады, работу с агентурой. Две-три ночи в неделю выдавались у Аврамова спокойными, предназначенными для радиосвязи с Дубовым. Сын занимался той же работой неподалеку.
Аврамов включил рацию – время связи. В ней возник голос Федора. Он кашлянул, растерянно сказал:
– Первый… я Второй. Батя, надо встретиться. Завтра в десять.
Встретились отрядами на окраине Майртупа, в пустующей кошаре с остатками сена. Обмазанные глиной стены заслоняли от ветра.
Бойцы запалили два костра, грелись, уминали снедь, кунаковали, чистили оружие.
Командиры уединились в пустующей развалюхе-сакле. Прикрыв щелястую, подопревшую дверь, обнялись. Долго стояли, парили дыханием за спинами, ощущая родную, теплую плоть. Аврамов рассказал о гостеваний дома – целых полдня урвал от службы, будучи в Грозном. Федор слушал. Пощипывало глаза от волнения, давно не видел мать.
– Ну как ты? – наконец спросил Аврамов, размягченно, жадно оглядывая приемыша, ныне лихого вояку, истребителя.
– Хреново, батя, – потускнев, отозвался Дубов.
– Что так? Укатали сивку…
– Я не про горки. Горки – местность привычная. Криволапов на моей совести. Апти, проводник, теперь в горах абреком где-то болтается. Тоже мой грех. Волоку я все это, батя, на горбу, аж мандраж в ногах.
– Много берешь на себя, – помолчав, тускло отозвался Аврамов. – Криволапова он угробил, видишь ли, проводника осиротил. Твоей вины во всем этом – с гулькин нос. Остальная – наша. Моя с Серовым: вовремя Гачиева не стреножили. Придет время, все на свои места расставим. А сейчас давай ближе к делу. Зачем звал?
– Тут такое дело, батя, – поднял голову Дубов, – приблудилась к нам вчера одна личность. Занятный мужик. Такой проект закрутил – дух захватило. Без крови, без риска, без стрельбы предлагает всю немецкую головку с сопровождающими сдать, ту самую, за которой мы ноги по горам мозолим.
– Кто такой?
– Десантник из Мосгама, забрасывался вместе с Ланге.
– Где он?
– Сейчас.
Дубов приоткрыл косо висевшую дверь, высунулся в студеную пасмурь, крикнул:
– Рябов! Давай его сюда!
Привели, оставили в халупе скелетно-тощего, заросшего до глаз черной щетиной грузина. Лихорадочно блестели воспаленные краснотой глаза, растрескались до крови губы, прожжен во многих местах ватник, на тыльной стороне ладони круговой грязно-синий ожог до самого мяса. Хватил, видать, лиха грузин, налит им был до края.
Аврамов, осмотрев и оценив, спросил:
– Фамилия?
– Мамулашвили. – Не голос – гортанный одичалый клекот.
– Когда забросили?
– В августе сорок второго.
– Много нашей крови на руках?
Грузин сморщил в гримасе лицо:
– Скажу нет – разве поверите?
– Попробуем.
– Вверх стрелял, все время вверх. Мамой клянусь, – дернулся кадык на острой шее.
– Полтора года в горах. Почему только сейчас пришел?
– Боялся. В Мосгаме говорили, если сдадимся, к стенке или в Сибирь.
– А сейчас что, приказ о помиловании диверсантам вышел?
– Сейчас… – Он глянул затравленно, с лютой тоской. – Сейчас все равно. Лучше к стенке, чем так… смердеть.
Аврамов развернулся, отошел к подоконнику, сел.
– Каким образом намерены сдать немцев? Кто в банде?
Мамулашвили говорил недолго, у него было все продумано и учтено, готовился к приходу основательно. Требовалось лишь подспорье машиной и препаратами. Они уточнили детали. Затем Аврамов написал записку Дроздову, заклеил в пакет.
Ответственным за всю операцию назначил Дубова. На Федора вышел диверсант – Федору и карты в руки, ему и венок на шею в случае удачи. Неудачи не должно быть. Сказал Мамулашвили:
– С пакетом добирайся в Грозный, в НКВД, к наркому. Покажете пакет, здесь стоит: лично в руки. Доберетесь?
– Дойду, если не сдохну.
Грузину дали поспать пять часов, накормили и выпустили. Аврамов, молча смотревший в спину Мамулашвили, подытожил:
– Ему сейчас сдыхать не с руки и не ко времени. Доберется. Ну, Федька, прощаться, что ли, будем?
– Я, батя, совет у тебя выудить хочу.
– Валяй, этого добра у меня навалом.
– Сестренка Надюха на Волге, помнишь, рассказывал?
– Что у нее?
– Одна осталась. Жила у дядьки. Умер он, воспаление легких. Сюда бы ее, до кучи, а, бать?