– Ву-у-у-р-р-р! – высоким пронзительным криком согласилась ватага рядом со стариком.
– Что он им сказал? – маялся любопытством Серов.
– Учит главной науке.
– Какой?
– Помнить всех: тебя, Кобулова, русских.
– Зачем?
– Кто втащил в горы продналог, колхоз, сельсовет, милицию, смерть, пожары, голод?
– Разве это мы? – заволновался, ожесточаясь в несогласии, Серов. – Ты что, капитан, крайних задумал искать?
– Вы – крайние. Но дойдет очередь и до первых, до самых первых, до тех, что прятались в веках. Раскопаем, лак сдерем, вывесим на проклятие!
– Ву-р-р-р-р! – еще раз согласилась ватага.
– А теперь что? – холодел генерал.
– Они согласны передать науку старика своим детям, когда те народятся. Будь здоров, генерал. И помни. Прими подарочек. А мы туда, к ним. Пора пахать.
Разом приподняли молодожены рукоятки тачки, и сполз с нее на паркет груз, укрытый простыней.
И здесь будто толкнуло Серова сзади и отпустило. Встал он, пошел смотреть. Тяжело шагалось, как из жидкого глинозема тащил ноги. Добрался. Потянулся к простыне и откинул…
Аврамова припекало, пожалуй, последнее его дело. Серов пропал, не показывался в управлении третьи сутки. Сказали – в гостинице. Но в номере никто не брал трубку.
Одолев-таки цепкую бдительность дежурного на проходной, меряя ступени крутой узкой лестницы, ведущей на второй этаж, услышал майор сдавленный и тоскливый крик наверху.
Приостановился в оторопи – Серова голос! Ринулся прыжками, через две ступени, вверх, в пять махов одолел коридор, рванул на себя ручку двери.
Серов белел привидением посреди темного номера, босиком, в нательной рубахе. Стоял, уставившись в пол, под ноги, рот распялен в крике:
– Ве-е-ера… Све-точ-ка-а!
Аврамов тряхнул узкие плечи москвича, повернул к себе:
– Иван Александрович!
Серов отпрянул. Глаза, как у кролика, – красные. Крапивно жгли гостя.
– Кто?
– Что случилось, Иван Александрович?
Серов обмякал. Отпускала судорога, скрутившая тело, оно сползало киселем на пол. Еще раз оглядел пол – пусто! Только что лежали рядом обе: неживые, отгоревшие, жена с дочкой, Ушаховым на тачке доставленные. И тут свет – по глазам, по нервам. Стоял у выключателя… Аврамов.
– Аврамов, ты? – приходил в себя, возвращался из горячечной жути Серов.
– Вроде я.
– А где… они?
– Нет их. Все в порядке, товарищ генерал, все ладненько.
Вскользь огляделся. Кавардак вокруг. Раздавленная мякоть помидора на ковре, всклоченная постель, две пустые поллитровки на столе. «Силен, малыш, один литровку ухайдакал».
– Позвольте, Иван Александрович, процедуру для профилактики.
Обнял генерала за плечи, мягко, но настырно увлек мужичка в ванную. Там пустил на полную водную струю, согнул генерала, сунул густо посеченную сединой генеральскую головушку под тугой холодный напор. Генерал замычал, закряхтел, стал дергаться. Аврамов покряхтывал из солидарности, но держал.
Вытер мокрую голову. Привел, усадил Серова за стол. Сел напротив. Серов покачивался, исподлобья смотрел на незваного гостя. Глаза его осмысленно трезвели. Налил полный стакан, протянул майору:
– Догоняй.
– Кого?
– Меня.
Аврамов отхлебнул, поставил стакан: день впереди, на ковер к наркому Дроздову вызван.
– Пе-е-й! – взревел генерал. – За руку его. За культю. За пинок под зад… Мы его пинком за службу. Пей за нашу воинскую доблесть против баб и ребятишек. До дна пей!
– Я выпью, только тихо, Иван Алек…
– А почему ти-хо?! Пус-стой Кавказ… Кто подслушает, кто усатому отсексотит? Некому.
Аврамов сорвался с места, метнулся к двери. Распахнул. В полутемном коридоре ароматная вкрадчивая пустота. Вернулся, сел.
– Аврамов, я тут… с-сколько? – в оцепенелой сосредоточенности спросил Серов.
– Третьи сутки пошли.
– А ты… чего тут?
– Дроздов на ковер вызвал.
– Пош-ш-шел он! – свирепо хмыкнул Серов, стал раскачиваться. На мятом маленьком лице заплывали слезами глаза. – Смотрит он на меня… и молчит. Без руки, инвалид. Два ордена… «Звезда» и «Знамя». Его торчком в кузов воткнули, а он молчит и на меня смотрит, холуя московского. – Серов осекся. Заскрежетал зубами, замотал головой, заорал: – Всю службу! На цырлах! Вся страна, весь нар-р-род… На цырлах – к своим могилам!
– Да не ори ты! – затравленно огляделся Аврамов.
– Гр-р-риша… Когда же это нас околдовали?! Берут меня, маленького, за седую головку и по красному полю переставляют… Цок-цок… А я ни пикнуть, ни ногой дрыгнуть не имею права в нашем кровяном королевстве. Пешкой так и живу! Человеков бьем. Паскуд, сволоту на развод оставляем. Да сколько ж терпеть?!