Удивился. Хозяйка смотрела на его руку, в глазах густел перемешанный с жалостью страх:
– О господи! Кто тебя так?
Шрам на руке Апти налился каленой краснотой, из-под бурой засохшей корки в нескольких местах высочились капельки крови – разбередил рубкой дров. Апти опустил Рукав бешмета, нехотя буркнул:
– Чушка осерчал на меня.
– Ну-к, засучи, перевяжу, – велела Надежда.
– Э-э, зачем вязать? – удивился Апти. – Яво солнце нужен, ветер нужен, тогда заживать будет. Очень прошу тебя, кушай, Надя Трофи-ма-на.
– Ну как знаешь, – опустилась Синеглазка на скамью. Ее шатнуло, повело. Уцепившись за стол, прикрыла глаза, виновато усмехнулась: – Наработалась, че ли? Слыхал про нашу установку на данный политмомент: я и баба, я и бык, я и лошадь и мужик. Бери ложку, абрек, вечерять будем.
Взяла ломтик мяса, откусила, стала жевать. Апти зачерпнул ложкой в миске, хлебнул жидкое травянистое варево, исподлобья, украдкой глянул на женщину. У нее медленно розовели скулы, мучительное виноватое наслаждение проступало на лице.
– Господи… Неужто свежатинкой разговелась? Как завтра бабам в глаза посмотрю? Председатель на ночь единолично мясо трескает.
– Пирсидатель? Ты пирсидатель колхоза? – поразился Апти.
– Хошь стой, хошь падай, а председатель, – нехотя обронила женщина.
– Мужчина нет, что ли? Зачем такой работа на женщина грузили?!
– А где их, мужиков, отыскать? – скорбно качнула головой Надежда. – Они в сырой земле спят. На все село три мужских единицы. Из них, ежели руки-ноги вместе собрать, один экземпляр в полном комплекте получится. Инвалидная команда.
– Ты где жила? – тихо спросил Апти.
– С Волги мы. Когда ваших отсюда угнали, сказали нам всем колхозом на Кавказ подаваться. Так и живем теперь здесь, бабьей силой кусты корчуем, кукурузу да рожь будем сажать. Россию, солдат кормить надо. Здесь хоть лес худо-бедно подкармливает, фрукту из-под снега наскребем, вперемешку с капустой да кукурузой посасываем. А в России лебеду да кору с деревьев вместо хлеба глодают.
Апти вспомнил про кабана, дернулся. Положил ложку на стол.
– Что, не лезет в горло хлебово наше? – горько встрепенулась хозяйка.
Апти хмуро, торопливо спросил:
– Твой женщин, ребятишка кабан кушал?
– Свинину, что ль? Мы ее, абрек, считай, два года и в глаза не видели.
– Чушка в реке лежит, – нетерпеливо оповестил Апти.
– Какая чушка?
– Шибко большой. Два раза такой, как я, будит. Он меня за руку мал-мал кусал, я его кинжалом резал. Теперь хряк холодный вода лежит, яво долго кушать можно. Утром бири арба, езжай на речка. Дуб на скале знаешь? От него вниз спускаться можно.
– Ну?
– Чушка там в реке. Типерь давай помогай. Я зачем к тибе приходил? Спать не могу, всяки-разные слова спрашивать буду.
Он сел к печи, достал тетрадку. Разгладил, развернул ее, стал объяснять, волнуясь:
– Книжка читал. Жилин, Костылин там есть. Ей-бох, за эта книжка жизня свой давать не жалко. Я как пацан становился, Жилина – маладец называю, Костылину – ишак кричу. Там слова есть, не знаю их, тибе буду спрашивать…
– Апти! – отчаянно позвала Синеглазка.
– Ои? – тревожно вскинулся абрек.
– Абрек ты мой золотой, отпусти меня на часок! – взмолилась Надежда. – Ты уж прости, не могу я твои слова слушать. Бабы мои, ребятишки голодными спать мостятся, им горькую ночь натощак маяться, а рядом, считай, пуды мяса мокнут. Пойду я, а?
– Зачем спрашивать? Я – гость, ты – хозяйка. Иди, – сумрачно сказал Апти, закрыл тетрадку.
– Ты уж не гневайся, кормилец, я мигом обернусь! Арбу возьмем, трех баб прихвачу. А ты тут жди. Я потом твои все слова до единого растолкую. Договорились, че ли?
– Подожду, – вздохнул Апти.
Она опустилась рядом на корточки, втянула Апти в бездонную синеву глаз, шепотом велела:
– Так и сидеть, боец Акуев. А я дверь запру, чтоб не удрал.
Пошла к двери. Апти осознал услышанное, неистово вскинулся:
– Падажди! Откуда мой фамилия знаешь?
Хлопнула дверь, щелкнул замок. Апти сидел, таращил глаза: ведьма, что ли? Кто подсказал его фамилию, которую он и сам стал уже забывать? Изнурял себя догадкой, сомнением до тех пор, пока не закрылись глаза и не обволок его теплый и впервые за долгие месяцы уютный сон, без горького привкуса едучей тоски.
… Он спал, и в лицо ему дул легчайший и теплый зефир. Потом зефиру надоело дуть. Он фыркнул и мазнул абрека по носу. Апти вздрогнул и открыл глаза. Перед ним сидела на корточках председательша.
– Проснулся, абрек? – спросила она таким неземным, обволакивающим шепотом, что, застонав в полусне-полуяви, Апти вжался в стену, едва обуздав себя, свои руки, тянувшиеся обнять хозяйку.