Вышел во двор. Стена дома была уже серой, без желтого квадрата. Он подошел к окну, поднял налившуюся чугуном руку, постучал, стал ждать.
В сакле приглушенно скрипнула половица. Голос Синеглазки спросил:
– Кого принесло?
Апти шагнул к крыльцу. Поднялся на ступени, кашлянул, вполголоса сказал:
– Апти это. В гости тибе пришел.
За дверью невнятно всплеснулся то ли всхлип, то ли стон. Брякнул крючок, дверь распахнулась.
– Заходи, гостенек, коли пришел, – позвали из сеней.
Он ступил через порог, трепетавшими ноздрями тоскующе вдохнул памятный, пряный запах домашнего уюта. Пошел вдоль стены. Наткнулся на лавку, сел.
Чиркнула спичка. Зажглась лампа, осветила Синеглазку в блеклом ситчике. Она села напротив, на табуретку, сунула ладони меж коленей. Молча смотрела на гостя. Свет тек из-за ее спины, плавился в пушистом ворохе волос.
– Ну, абрек, рассказал бы, че ли, чем занимался.
– Спал в пещере, – сказал Апти. Наползала на душу едучая тревога: что-то не так складывалась, начиналась встреча. – Думал, беда случилась. Кунака сильно обидел, плетью бил. Думал, тибе нужен, ехал быстро. Звала?
– Как не звать, – едким напевом отозвалась женщина. – Все слезы лила, куда ж кавалер задевался, никак черти с квасом съели. Глядь – явился, не запылился. Отощалый, шкилетной комплекции. Никак оголодал? Иль работенка высушила – по чужим шифоньерам да катухам шарить?
– Плохо говоришь. Не понимаю, – качнул головой Апти, загоняя внутрь кричащий свой ужас от совсем чужой теперь женщины.
– Как друг дружку понять? На разных языках говорим, разные дела делаем. Ступай поищи понятливую.
Никогда еще не было ему так страшно. Надо вставать с лавки, идти под мерзлую луну. Этот теплый свет из-за женской спины, эта домашняя обжитость останутся здесь. Дверь отрубит все это от сердца топором. Если ей не нужен – кому нужен? Останется ветряная стынь, камни, кабаны, вой шакалов. Зачем с ними жить?…
Он стал подниматься.
– Погоди, – тихо, с мукой попросила женщина. – Не задержу долго. На один вопрос ответь. Зачем тебе барахло людское?
– Не понимаю, – тоскливо сказал Апти.
– Зачем людей грабишь, скотину последнюю у них уводишь? – надорванно крикнула Надежда.
– Тибе какой собака это брехал? – в великом изумлении сказал Апти.
– Подожди… – взмолилась Дубова. – Одно скажи: как ушел тогда от меня, обидел кого лихоимством?
– Кого? – рявкнул, ощерился Апти. – Тебя мог обижать? Старика на деревянный нога, который кричал: танка наша быстра? Женщина, который плуг вместо жеребца тянет? Голодный ребятишка, их обижал? Кого? У тибя мозги есть, на меня такой черный слова мазать? Ты… ты… баба! Мужчину убивал бы!
Пошел к двери.
– А это что?
Он обернулся. Надежда держала в протянутой руке лоскут бумаги. Апти вернулся, взял бумагу. Увидел: «Апти-абрек».
– В кормушке нашли. Лошаденок наших увел. И расписочку оставил, – рвался голос у председательши. – Шибко аккуратный гость наведался. Ну что мне думать прикажешь? Верить не хотела, не могла на тебя думать, пока вот об это не ожглась.
– Саид, – обессиленно выдохнул Апти. – Яво дело.
Подставлял побратима Саид, в лапы милиции толкал со всеми потрохами, изобретательно. Напоминал о себе хвост отгрызший.
– Так не ты писал, че ли? – взмолилась, втиснулась в напряженную думу абрека Надежда.
Долго смотрел на нее Апти.
– Хлебом клянусь, – сказал наконец. – Тобой, Надя, клянусь. Сапсем с ума сходил без тебя. Как могу твоим людям обиду делать?
– Дак че же не приезжал? – горестно спросила она.
– Боялся, – сокрушенно признался Апти.
– Господи, кормилец ты наш трусохвостый! Меня-то за что измучил? Я все глаза проглядела… ждала!
– Зачем ждала? – дико, исподлобья глянул абрек.
Встала Надежда, неистово полыхая синевой глаз.
– Затем и ждала, чтобы… накормить. А там и приголубить, коль… заслужишь.
И, шагнув к Апти, не совладав с собой, обняла, прильнула к долгожданному, очищенному от коросты подозрения.
Его ловили на мушку из засады, бил колтун в горах, разъедала тухлая слякоть одиночества. Жизнь пронеслась своим чередом, чтобы выплеснуть в конце концов вот это существо, доверчиво дрожащее, бесценное, в кольцо его рук.
– Теперь для тебя жить буду, – потрясенно сказал он.
Подкова знала, зачем сунуть его с вечера в горячую бочку с водой, знала, когда пробудить, чем одарить.
Упруго и жарко напитывалось все существо кровью желания. О Аллах, не отнимай его из оставшейся жизни!
Перед утром он Проснулся, как и заказал себе, – в шесть, затемно. Открыл глаза, осторожно повернул голову. В глазах вызрел, вытеплился отсвет женского дорогого лица.