– Не надо бояться. Есть документы: я – дагестанский майор НКВД, ты – мой оперативный работник. Едем в наркомат Грозного, в спецкомандировку.
Барагульгов долго молчал, думал.
– Тогда другой дело, – наконец согласился. – Я тибе верю.
«Куда после Грозного, не спросил», – в третий раз настигло сомнение полковника. В нем сгущалось чувство опасности. Оно в конце концов привело к решению: этого надо убирать еще в лесу, при первой же остановке, не доезжая до города, когда станет ясно, в каком направлении город.
Коротали долгую ночь на санях, полулежа. Дремали вполглаза. Рядом мерно хрустела сеном лошадь.
К утру вызвездило. Пронзительно и гулко ввинтился в предутреннюю тишь волчий вой. Осман-Губе, дрожа от озноба, очнулся. Розового окраса рассвет расползался по горам. Лошадь, понурив голову, дремала рядом с черным кругом кострища. Махмуда рядом не было.
Режущая опасность полоснула полковника: проспал, упустил! Сбросил с плеч наброшенный тулуп, спрыгнул с саней. Рванул кобуру с пистолетом, расстегнул, достал оружие. Выудил из кармана ватника лимонку.
Стылая грозная тишина обволакивала, сжимала обручем голову до звона в ушах.
Позади едва слышно хрупнул снег. Осман-Губе дернулся на звук, развернулся. Из-за густо-белого начеса кустов выходил, затягивая брючный ремень, проводник. На черно-щетинистом лице прорезалась зубная щель:
– Салам алейкум! Как спал, Осман?
– Где был? – коршуном уставился гестаповец.
– За кустом сидел, – широко расплылся проводник. – Тибе тоже надо. Иди посиди, далеко ехать.
Осман-Губе пошел за кусты, убедился.
… Барагульгов кутал полковника в тулуп, пыхтя, с натугой застегивал овчину на все пуговицы, заботливо урча:
– Типло будит, клянусь, хорошо будит…
Руки Османа-Губе утонули в длинных кишках рукавов, голова – в шерстяном стоячем заборе воротника. С великана тулуп, что ли?
Ехали рваным темпом: вверх – вниз. Снегу, не давленного, не тронутого полозьями, намело на бывшей дороге почти по колено.
Лошадь парила, роняла табачного цвета кругляши, устало отфыркивалась. Барагульгов часто соскакивал с саней, помогал, подталкивал.
Осман-Губе угрелся, наглухо закованный в овчину, временами проваливался на несколько минут в дремоту. Все шло по его плану вопреки предложениям туземца.
Остановились на краю речушки. Иссиня-темный стеклянный поток скользил над камнями в белой пушистой окантовке. Лошадь сунулась к нему мордой, зайдя по колено, жадно всосала в себя расплавленный хрусталь воды.
Махмуд, загребая ногами снег, устало побрел к кустам.
– Сичас, малый дело сделаю… Скоро в городе будем. Час ехать, – махнул рукой в сторону Грозного.
Осман-Губе дрогнул, пронзительной ясностью решения обдало мозг: пора! Здесь.
Сунулся расстегивать пуговицы тулупа. Бешено засопел: мешали непомерно длинные рукава. Стал выпрастывать из них руки. С изумлением понял – не получится: кисти намертво вязли в длинной, узкой, забитой шерстью трубе.
Пыхтя, ругаясь остервенелым шепотом, прихватил две полы, чтобы дернуть их в разные стороны, разодрать овчинный смирительный халат, с мясом выдрав пуговицы. Покрываясь испариной, ловил зажатые в кистевом изгибе тяжелые, неподатливые овчины… Время! Уходило время.
– Что, не выходит? – с веселым ядовитым сочувствием спросил неподалеку сочный голос.
Осман-Губе передернуло. Он вскинул голову. Глаза его полезли из орбит. У кустов, куда скрылся Махмуд, стояли пятеро автоматчиков. От них отделился невысокий, в ладно сшитом белом полушубке офицер. Держа автомат наготове, пошел к полковнику. Остановился в трех шагах, заинтересованно предложил:
– Продолжайте. Ну-ка, дернули!
Осман-Губе, загипнотизированно глядя в черный зрачок автоматного дула, рванул полы в разные стороны. Внизу чуть слышно треснуло, и… ничего.
– Ни хре-на, – с удовлетворением зафиксировал Аврамов. – По спецзаказу для вас сработано, господин полковник. Пуговица – железная, крашеная, пришита намертво шелком. Ну-с, будем знакомиться. Полковник Аврамов, офицер для особых поручений при генерал-лейтенанте Серове. Вы, Осман-Губе, мое особое поручение еще с сорок второго. – Подался вперед, негромко хлестнул командой: – Встать!
Осман-Губе поднимался на санях, придавленный чудовищным, безнадежным бессилием: его, старого разведчика, провел дикарь. Надо было стрелять в туземца после первой лжи. Захлебываясь в селевом наплыве страха, все же ворохнулся полковник сыграть негодование:
– В чем дело? Я офицер НКВД из Дагестана, направляюсь…
– У нас нет времени на спектакль, обер-штурмбаннфюрер, – поморщился, перебил Аврамов. – Вы попали под наше наблюдение с момента прибытия к Исраилову. Радист Ушахов – наш агент. Он назвал и ваших связников Богатырева и Барагульгова. Богатырева мы прозевали, ушел в банду перед выселением. А Барагульгов на вас зуб давно имеет, сам предложил нам план в случае нашего появления. Для этого мы оставили его в горах. Однако долго вы отсиживались, мы уж всякую надежду потеряли.