– Спиноза, – похвалил Дубов непонятно. – Дешево и сердито придумал. Надьку с председательского места сдернуть – и в леса ее, брюхатую, тебя обстирывать, жиж-галыш готовить. Долго придумывал?
Не ответил Апти. Не понравился его план командиру.
– Одно ты не учел, – жестко стал добивать Дубов. – Вас на первой же версте, как курят, подстрелят. Надежду сгубишь, вот и вся твоя затея.
– Почему подстрелят? – удивился Апти. – Глаза есть, ноги есть.
– Потому. Два батальона сюда по твою душу идут. Один тропы в горы перекроет, другой все под гребенку здесь прочешет. Допекли вы нашего генерала, самолично летит с абрецкой шоблой рассчитываться.
– Уходить отсюда, Федька, Надя где? – изнывая в тревоге, заворочался Апти, оглядывая зашторенное окно, сквозь щели которого уже просачивалась серятина рассвета. – Нада уходить!
– Надо, – согласился Дубов. Замолчал надолго. Скучно обронил: – Только поначалу у меня спросить не мешало бы.
И, наткнувшись на негнущийся, свинцового среза взгляд командира, вдруг осознал Апти извечный закон загонщика и дичи. Истлело время, где они были спаяны в едином деле. Здесь вросли в табуретки друг против друга милиция и бандит.
«Карабин в спальне, – опалило запоздало острое сожаление, – не успею. Пистолет в хурджине на Кунаке. Руки есть, зубы тоже пригодятся. Пока сидит – стол опрокинуть на него… Начинать надо, сейчас начну…»
– Не дури, – сказал бледный Дубов.
Сидел он напротив замученный, мял ладонями лицо, усмирял в себе гонор пополам с борзым азартом. Костерил себя с беспощадной остервенелостью: «Встрепенулся, с-стервец… Человек ты иль паскуда легавая? Апти ведь это, Апти проводник, безвинно затравленный… Осколок, брошенный в горах. И дорога у него одна – в загон, коль не поможешь, не возьмешь на себя».
Уронил ладони на стол, стал говорить, как гвозди вколачивать, взваливая на себя ломающую спину ответственность:
– Окно вон то, занавешенное, на огородный сорняк, на кустарник смотрит. Выбирайся огородами в лес. И сразу пробивайся в Грузию, пока батальоны из города не поспели. А здесь тебе хана, загоняем и словим, как зайца.
Надежду я через год постараюсь обратно на Волгу, в село Ключи, под Куйбышев, переправить. Запомнил? Когда все поутихнет, пробирайся к ней. А потом…
Истошное ржание ударило вдруг по самому сердцу Апти откуда-то из-за стены. Озлобленный человечий голос, ругань. Захрупали по снегу шаги, взвизгнула дверь в сенях.
Акуев прыгнул к спальне. В щель увидел: распахнулась дверь, вломился милиционер, лицо белое, бешеное, баюкал прижатый к боку локоть. Кривясь от боли, стал докладывать:
– Товарищ майор, жеребец чей-то в амбаре! Ей-богу, бандитская скотина, в руки не дается, за локоть хватанул!
– Ну лови, чего стоишь? – сердито осведомился Дубов.
– Ково… ловить? – моргала покусанная милиция.
– «Ково-ково», – передразнил Дубов. – Бандита. Чаи с ним собирались гонять, свояк он мне. Тебя напужал-ся, в спальню скакнул. Лови.
Апти, холодея сердцем, лапнул карабин, бесшумно вскинул к плечу.
– Вам шутки, товарищ командир, – обиженно шмыгнул носом боец, – а у -меня мускул конским зубом придавленный! – Опять взвилось за стеной истошное ржание. Караульный развернулся: – Ну, з-зараза злючая! Как бы Пантюхина не зашибла! А хозяин точно где-то неподалеку крутится! Кто таков при справной верховой скотине? Разобраться бы!
– Разберемся, – жестко пообещал Дубов, встал. – Сам разберусь. Дальние дворы, погреба – все обыскать! Шагом марш!
– Есть! – Караульный скакнул в сени, выбежал.
Дубов, не оборачиваясь, выцедил:
– Досиделись… Будь здоров, своячок. Авось свидимся.
Все затихло. Апти метнулся к окну, тычком распахнул раму – с треском лопнули желтые газетные полосы, наклеенные по щелям. Морозный чистый простор опахнул лицо. Воля! До черного языка леса, густо заштрихованного понизу кустарником, – рукой подать. На крахмально-белой пороше – щетина бурьяна, длинные языки плетней. Где броском, где ползком…
Сунул карабин в окно, забросил ногу на подоконник. И тут ударило в спину неистовое, злое ржание: изнывал без хозяина истосковавшийся, обозленный Кунак, не давался в чужие руки.
– Ы-ы-ых! – зарычал, стиснул зубы Апти, застыл грудью на колене, отдирая от себя засохший зов жеребца.
Но еще раз заливисто, отчаянно позвал конь: да где ж ты, хозяин?! Нахрапом наползал цепкий расчет: будь что будет! Прикрыл окно, выбежал сени, прильнул к щели. Во дворе никого. Мутный рассвет заливал снега сывороткой тумана.
Чувствуя, как разбухает сердце в груди, метнулся абрек наискось двора к сараю. Рванул на себя дверь, броском вогнал тело в пахучую, на сене настоянную духовитость. Навстречу из полутьмы – белый зубной оскал Кунака, скрюченная, смутная фигура бойца в полуразвороте: кого черт принес?