– Сколько? – жмутся обшарпанные горами и судьбой абреки.
– Три, как положено, – держит цену Усман,
– О, где взять столько? – скребут в затылках абреки.
– Вы вольные абреки или козлы дворовые? – давит на психику Шамидов. – Чужие стада пасутся, в чужих квартирах деньги лежат. Твое – мое, э-э, какая разница? Мне учить вас?
Плюнув, скидывались абреки на оперативную разработку и план облавы. Уходили, вслух прикидывая, где и как понадежнее придавить своего хорька-благодетеля, обосновавшегося в их абреческом курятнике. Доносились эти прикидки до Шамидова. Оттого хотя и обеспеченной, но нервной была его жизнь, даже для военного времени.
Забот прибавлял неотвратимый, трижды проклятый дележ. Был Шамидов маленьким винтиком в машине-обдираловке. Крутили эту машину столь ухватистые и скорые на пулевыпускание местные львы, что доля их в приварке, который кропотливо накапливал Усман, была само собой львиной, автоматически превращая долю Шамидова в щенячью, а это хронически травмировало его гордую натуру.
Нервная атмосфера становилась прямо-таки невыносимо психической, когда выныривал из загулов и пер в оперативные дела столичная штучка, наместник НКВД на Кавказе Кобулов.
Обцелованная и отмассажированная руками жеро на лесных кордонах плоть гостя жаждала действий: погонь, перестрелок и победных рапортов о скорой поимке Исраилова. Поэтому облавы на банды и массовые прочесы гор с использованием артиллерии, самолетов и 141-го истребительного полка обрушивались на твердую Усманову голову божьей карой: в облавной сети нередко ошарашенно барахтался только пустивший мирные корешки, порвавший с бандой бедолага-пастух, заплативший Усманову за легализацию. Доказывай потом всему тейпу, что не указчик социально-маленький Усман бериевскому заму – кого ловить.
Накануне случилась именно такая буйная облава кипучего Кобулова, и Шамидов изнывал в нехорошем предчувствии: кто трепыхался в сети на этот раз? Вдобавок с утра в обкоме заворочалась какая-то суета, на лица завотделами опустилась хмарью государственная ответственность, у подъезда свирепо отражали солнечный свет два черных ЗИЛа. Кого-то встретили и проводили к первому.
Раздался телефонный звонок, и милиционер снизу сообщил, что к Шамидову просится старик. «Началось», – совсем упал духом Усман. Велел старика по возможности не пускать.
Текли минуты. В набрякшую тишину стали вплетаться снизу голоса повышенной громкости, а потом гневный старческий фальцет. Распахнулась дверь, и в кабинет внесло горца в потрепанном бешмете, за который пытался выволочь старика в коридор багровый страж порядка. Сделать это было трудно: старик плевался, тыкал в стража палкой, топал сухой петушьей ногой в брезентовом чувяке.
– Что такое? Почему народ не пускаешь? – обреченно спросил Усман, прикинув, что извлекать горца из кабинета теперь все равно что выковыривать улитку из ракушки.
Милиционер скромно озадачился и растворился в коридоре.
– Салам алейкум, садись, – встал и повел разведывательную линию Шамидов. – Как здоровье, как родственники?
– Пока своими ногами хожу, – задыхаясь, буркнул старик, умащиваясь на стуле. – К тебе два дня на ишаке добирался. Из хутора Верды я, Шатоевского района.
– Что ко мне привело?
– О сыне говорить пришел. Асуевы мы. Сын – Умар Хаджи.
– Умар-Хаджи Асуев? Главарь банды? – закаменел в предчувствии Усман.
– Какая банда? – оскорбился, вскинулся старик. – Сыновья, их кунаки в горы ушли, там тихо живут. Почему банда?
Заработала списочная бухгалтерия в голове Шамидова. Спустя секунды выдала она справку: Асуевых он не легализовал, деньги ему не платили, следовательно… пошел бы старый хрыч на петушьих ногах куда подальше!
– Не прикидывайся дурачком, старик! – рявкнул и вольготно задышал Усман, отходя от пережитого. – Война идет. Кто не на фронте, тот дезертир, бандит.
– Ты тоже не на войне, – ехидно зацепил горец. – Тогда и ты дезертир-пандит?
– Вот что, старик, – взъярился Шамидов, – иди-ка отсюда, пока целый! И передай своим выродкам: пуля по ним плачет или тюрьма, когда поймаем!
«Безродный пес, – тоскливо помыслил старик. – Многие здесь безродными стали, те, кто горы бросил… Одежда наша, язык наш, а сам чужой, обычаи предков забыл, уважение к старшим, совесть потерял. Руки, как у женщины, вместо твердого мужского зада – овечий курдюк. Этот теперь разве себя, семью свою в горах прокормит? Пропал человек».