После обкома шли по длинному наркоматовскому коридору. Дверной квадрат – направо, дверной квадрат – налево. В ковровой дорожке глохли шаги. Аврамов шагал рядом, не мельтешил, деликатно пережидая генеральскую думу. Серов молча перекипал в гневной досаде. Не выдержал, выпустил ее наружу:
– Разгильдяй, трус! Считай, в кармане у него Исраилов был! И на тебе – мордой об стол. Какого черта он его в балку без боя пустил?
– Хотел взять живым. Балка – каменный мешок, – осторожно напомнил про ушаховский рапорт Аврамов.
– Если каменный мешок, почему позволил главарям смыться?
– Он трое суток не спал. До этого в засаде сидел, – опять прикрыл Ушахова полковник.
Серов замедлил шаг; искоса глянул на него, неожиданно переходя на «ты»:
– Любимчика покрываешь? Мне тут уже в аэропорту кое-кто успел на ушко доложить: вы с Ушаховым вроде шерочки с машерочкой, не разлей вода. Невоенные у тебя отношения, неуставные, Аврамов. Война идет, позволю тебе напомнить.
– Любимчиков у меня нет, – отчужденно отозвался Аврамов. – Есть друзья по оружию и по службе. Или новый приказ вышел про запрет дружбы?
– Не лезь в бутылку. Давно с ним вместе?
– С гражданской. Разведку ломали.
– Тем более. Что ж кореш такую свинью подложил? Ладно, допрашивать будем вместе, с пристрастием.
Аврамов достал ключи, открыл свой кабинет, пропустил вперед Серова. Достал «Боржоми», поставил бутылку со стаканом перед гостем. Сел, молча ждал.
Серов глотнул пузырчатую льдистую влагу, спросил в лоб:
– В чем корневая причина бандитизма? В двух словах.
– В двух не получится.
– А ты постарайся, – посоветовал Серов.
– Вы бы с этим вопросом… к другому, товарищ генерал, – неожиданно хмуро попросил Аврамов.
– Это еще почему? – удивился Серов.
– Врать не умею. Вокруг и около крутить – тоже. А правда у нас вроде кислоты – столичные уши враз разъедает.
– Ты за мои уши не волнуйся, – суховато успокоил Серов. – То, что там… слушать приходится, тебе и не снилось.
Аврамов вздохнул, задумался. Стал осторожно подбирать слова:
– Причин много. Главных – три. Первая – Исраилов. Паук этот в центре прочной липкой сети сидит. И плел он ее основательно, еще до войны. Устами муллы Муртазалиева и его штатных служителей вел протурецкую, а сейчас ведет профашистскую пропаганду, умно ведет, пользуясь темнотой горца. А так называемая Советская власть ему в этом крепко помогает.
– Чего-чего? – изумился Серов. – Что-то новое про Советскую власть – «так называемая»!
– Это я предельно деликатно выразился, – глядя в упор, не к месту «ухмылялся» Аврамов. – В период коллективизации и ликвидации кулачества к нацменам Чечено-Ингушетии был применен щадящий режим, – стал терпеливо просвещать Аврамов.
– То есть?
– Репрессий и высылки избежали здесь одиннадцать тысяч антисоветчиков: явное и замаскированное кулачество, белоофицерство, реакционное духовенство, главари сект. В России-то, Иван Александрович, мы своими ручками миллионов эдак десять братьев-славян отправили куда Макар телят не гонял…
– Тебя не туда заносит, – сухо перебил Серов. – Ты ближе к делу.
– Слушаюсь, – едва заметно съерничал Аврамов. – Местный клубок не распутывался никем и не прекращал борьбу против Советов ни на минуту. Главное лихо в том, что чеченцы и ингуши не имели своей письменности, горец был поголовно безграмотен. Арабисты – не в счет.
Дальше ребром встал вопрос: откуда черпать низовые и средние руководящие кадры – предколхозов, предсельсоветов, фининспекторов, агротехников? На этих должностях ведь грамота позарез нужна. Вот тут и полезла во все щели контра – грамотная, остервенелая, загребущая. Пролезла, осела и вампиром всосалась в горца. И такая у него оскомина от этой власти да от нашего самодурства, что бежит он из аулов, от земли куда глаза глядят. А глядят они в основном в горы, в банды. Дальше гор бегать он не приучен.
– Веселая картина, – забарабанил по подлокотнику пальцами Серов.
– Веселей некуда. В горах еще ведь не были? Насмотритесь. Поголовная, жуткая нищета. Там годами не оплачивали трудодни, не завозили элементарного: соль, спички, керосин, мыло. Все норовили горца на равнину стащить. А он уперся – и ни с места. Привык, оказывается, за века. Кто не завозил, кто трудодни не оплачивал, кто с гор силком тащил? Советская власть, которую насадили русские.
А чем в таком случае она для горца отличается от царской, воронцовской, ермоловской? Да ничем. А теперь мы хотим, чтоб горец в банды не шарахался, исраиловскую профашистскую пропаганду мимо ушей пропускал. А она, между прочим, немецкий порядок и сытость сулит. Оттого горец Исраилова кормит и укрывает.