Холодея, осознал Ушахов всей спиной, цепенеющим хребтом суть сказанного. Вот куда норовит списать его нарком – в бандпособники… «Они все белены, что ли, объелись? Да где же Гришка?» – изнемогал в муке своей Ушахов. Невозможно, никак нельзя, чтобы отсутствовал теперь замнаркома, ведь топят его дружка, как щенка.
– Что молчишь? Нечего сказать? – распалялся Гачиев по новой.
Вошел Аврамов. Не глядя ни на кого, заторопился в свой угол, сел. Глаза стылые, тускло-ртутные, по скулам красные пятна расползлись. Что-то из ряда вон произошло в приемной. Спросил Ушахова тихо, глядя ему куда-то за спину:
– Ты сколько раз в том ущелье бывал?
– Три раза, – блеснул глазами Ушахов. «Ну, выручай, Гришуха, друг, спрашивай, на все отвечу, ничего не припрячу».
– Пора заканчивать, – осадил всех Серов. – Ваше предложение, товарищ Гачиев?
– А я закончу так, – всколыхнулся Гачиев, окреп голосом, – за преступную халатность, трусость и бездействие начальника райотдела милиции Ушахова исключить из партии, снять с работы, отправить на фронт рядовым.
– Ваше мнение, полковник? – переждав, зацепил вопросом Серов замнаркома.
– Я не согласен, – странно как-то, с придыханием отозвался Аврамов. И встал.
Задышал, отмякая, Ушахов, спазмом стиснуло горло, защипало в глазах. Нет, не позволит Аврамов такого, нельзя так с человеком… Погоны снять – пожалуйста, на фронт – за милую душу, трижды сам просился. Только в дерьме топить тридцать лет беспорочной службы нельзя! Нет в этом никакой справедливости.
– Позволю себе напомнить, война идет, – сжал кулаки так, что побелели костяшки, Серов. – Мы обязаны судить по законам военного времени. Дружка прикрываете? Здесь не время и не место вспоминать о его заслугах, орденах и вашем приятельстве.
– А при чем тут приятельство? – как-то тоненько удивился Аврамов, выпятил обидчиво подбородок.
– Конкретней! – буркнул сбитый с толку Серов.
– Не то предлагает Гачиев. Снять погоны, отчислить на фронт… Да любой сейчас за честь почтет – на фронт. Что получается с капитаном? Банду в ущелье пустил, запретил бойцам стрелять – раз. Про расщелину с деревцем знал наверняка, был там три раза, сам сказал, – два. Погоню за теми, кому дал уйти, не организовал. Для меня картина ясная. Тут и моя вина. Как же я тебя, такого склизкого, раньше не разглядел? Предлагаю. Капитана Ушахова за покрывательство политбандита Исраилова, за нарушение прямого приказа товарища Берии, как предателя, отдать под суд военного трибунала, публично заклеймить и общественно потребовать применения к нему высшей меры, чтоб другим неповадно было, – режущим фальцетом неистово закончил Аврамов, так что у всех засвербило в ушах.
– Ты что, сдурел? – в великом изумлении привстал, затряс головой Ушахов, не веря услышанному.
– Сидеть! Тебе слова не давали! – трахнул по столу кулаком Гачиев, ошарашенно водил глазами от Ушахова к Аврамову.
– 3-за… кресло свое трясешься, соломку стелешь, шкура? – заикаясь, шепотом спросил Ушахов, белея на глазах.
– Занесите оскорбление в протокол, – бесстрастно велел Аврамов стенографистке. – Сдайте оружие, Ушахов.
– А т-ты мне его д-давал, чтобы отнимать? – мертвым голосом спросил Ушахов. Слепо шарил, скреб ногтями кобуру. – Глянь сюда… Мне его начальник ЧК Быков выдал з-за… боевые заслуги! Он со мной в могилу…
– Прекратить истерику, капитан! – загремел, опомнившись, Серов. – Возьмите себя в руки, распустились, как баба! Оставьте ему цацку, Аврамов!
Навзрыд заплакала в углу стенографистка:
– Это бесчеловечно… Он не предатель! Вы… вы…
– Что такое? – развернулся всем корпусом в угол нарком. – Цыц! Тебя еще не спросили…
Стенографистка выбралась из-за стола, убыстряя шаг, пошла к двери.
– Ты куда? Вернись! – рявкнул Гачиев. Хлопнула дверь. – Вернись, плохо будет! Слышишь?! Можешь больше не приходить! Увольняю!
Серов, морщась, переждал крик
– Идите в гостиницу, Ушахов. Под домашний арест. Наше решение вам объявят.
Глядя за закрывшуюся за Ушаховым дверь, нервно подергивал плечами нарком:
– Змея в наши ряды заползла. Сегодня бы рапорт в Москву уже отстучали…
– Григорий Васильевич, вы в самом деле считаете, что он дал уйти Исраилову намеренно? – поднял голову Серов. – Двадцать лет безупречной службы… Что-то здесь не вяжется.
– Все увяжется, товарищ генерал, – успокоил сжигаемый непонятным огнем полковник. – Разрешите более подробно свои соображения изложить вечером. Сейчас надо за капитаном. Разоружить не мешало бы. Он, черт бешеный, может таких дров теперь наломать. Возьму охрану, попробую все-таки изъять пистолет.