Надолго повисло молчание. Аврамов, зараженный гневной тревогой генерала, обдумывал сказанное. Наконец упрямо повел головой:
– Ждать надо, Иван Александрович, зубы искрошить в терпении, а ждать. Есть надежный факт: Шамиль обнаружил за собой слежку. А это значит – зуд у Исраилова на радиста нестерпимый, и отказ Шамиля только подстегнет эту проститутку: чем меньше женщину мы любим…
Сморщился, тяжело вздохнул Серов:
– Красиво говоришь. Только на поймут наверху этой красоты.
– Значит, надо так объяснить…
– Кому объяснить, кому?! – взъярился генерал на провинциальную бестолковость замнаркома.
– А если… Самому?
– Самому про нашу мышиную возню с Ушаховым?
– Не только. Про ситуацию в республике. Разрешите свои соображения? – жестко подобрался и посуровел Аврамов.
– Ну?
– Дальше так нельзя, Иван Александрович. Есть предел всему. Мы сами готовим тут «пятую колонну».
– Ты о чем?
– Нарком Гачиев после побега Ушахова в горы сделал начальником отдела его зама Колесникова. Этот щенок отрабатывает назначение: сжег с оперативниками Кобулова восемь хуторов. А до этого арестовал сто двадцать бандпособников, стариков и женщин в том числе. Столько же ушли в горы на нелегальное положение. Понимаете, что происходит? Гачиев с подхлеста Кобулова руками русских душит, сжигает чеченцев, тех, кто не сумел от него откупиться. Мину закладывает под наши отношения. А под ними, между прочим, еще ермоловские, воронцовские мины не обезврежены. Не дай бог, фронт подойдет к Кавказу! Вы обязаны доложить все это Сталину, или… разрешите это сделать мне.
– Да что ты говоришь? – ядовито изумился генерал. – Грудью на амбразуру вместо труса генерала? Силен, бродяга.
– Мне не до шуток, – угрюмо зыкнул Аврамов.
– Мне тоже. Не лезь поперек батьки в пекло. Читай. Уйдет в Москву сегодня же, после встречи с Ивановым и Моллаевым.
Аврамов взял листок, стал вчитываться в ровные, каллиграфически выписанные строки.
Народному комиссару внутренних дел
генеральному комиссару госбезопасности
тов. Берия
Ознакомившись с обстановкой в Чечено-Ингушетии, считаю необходимым доложить, что напряженность в горных районах нарастает. Наличие большого количества участников банд из числа местных жителей объясняется тем, что до войны и в течение последних месяцев органы управления Чечено-Ингушской республики обманывали и притесняли горцев, среднее звено разваливало колхозы, не завозило в районы товаров широкого потребления (керосин, спички, мыло, соль, ситец), что в немалой степени восстановило местное население против органов Советской власти.
Выезжающие на места представители ОК и СНК республики ниже райцентров не спускались, обстановку не знали, политразъяснительную работу вели от случая к случаю, неэффективно.
Кроме того, необоснованные репрессии наркома Гачиева к местным жителям с полной поддержки Кобулова все более обостряют обстановку.
Мной поставлен вопрос перед первым секретарем обкома Ивановым и председателем СНК Моллаевым о разработке совместных мероприятий по завозу в горы товаров широкого потребления. По нашим предложениям готовится материал в ЦК ВКП(б) по налоговым вопросам – снижение или отмена их.
СеровОсознал все Аврамов. Ошеломленно глянул на москвича. Тот сидел, прикрыв глаза.
– Это самоубийство, Иван Александрович. Дубину шлете в руки наркому. Генерал, посланный на Кавказ истреблять бандитов, вместо этого просит для них товары ширпотреба и снижение налогов.
– Верно мыслишь, Аврамов, – как-то диковато и весело согласился Серов.
– И все же пошлете?
– Пошлю.
– Там… одной подписи не хватает, Иван Александрович.
– Чьей?
– Моей.
Оценил Серов. Однако не время и не место было телячьим нежностям.
– Устал я, Аврамов… Знал бы ты, как устал. И не от службы… – осекся москвич, подождав, набрал номер телефона: – Зайдите в кабинет Аврамова, возьмите шифровку для Москвы. – Пояснил Аврамову: – Не пойду я к Иванову с Моллаевым.
Оба окончательно осознали, что шлют в Москву и в какое время.
* * *Аврамов не разрешил, категорически запретил Шамилю сделать дом Митцинского, где жила Фаина, явкой.
Выбравшись из грота в слепящее утро, Шамиль зажмурился, потянулся. Подставил лицо под солнечный луч. Под веками полыхнуло оранжевое пламя, кожа на лице блаженно распустилась под теплым компрессом.