Дом Митцинского черной глыбой закрывал полнеба, в левом его крыле слабо мерцал квадрат окошка.
Изнывая в нетерпении, Шамиль заглянул в него, увидел в щель между занавесками Фаину – сидела за столом, безвольно сцепив руки. Перед ней тускло мерцала свеча. Он долго смотрел на женское лицо, истаивая в нежности. Выдохнул чуть слышно:
– Фаюшка-а…
Фаина вздрогнула, огляделась, зябко передернула плечами, дунула на язычок пламени.
Шамиль поднялся на крыльцо, осторожно потянул на себя дверную ручку. Дверь чуть слышно цокнула крючком, не поддалась. Меж косяком и дверью – щель в полпальца. Э-хе-хе, хозяина в доме нет давно. Достал, раскрыл нож, просунул в щель лезвие, приподнял крючок. Придерживая железинку пальцами, вошел в сени. Оглянулся. Над забором едва приметно торчали размытые сгустки голов. «Наблюдатели, мать вашу!…» Напрягся, рукояткой ножа раздвинул коромысло крючка, плотно всадил в дужку. Теперь повозиться придется непрошенному гостю, лезвием не открыть.
Ступая на носках, одолел узкий коридорчик, нащупал клеенку с дверной ручкой, потянул за нее и распахнул дверь в желанное тепло. В углу сдавленно охнули, взметнулся на постели белый силуэт.
– Кто?
– Гости, – негромко ответил Шамиль. Притворил за собой дверь, шагнул к окну, закрыл ставни, попенял рвущимся от нежности голосом: – Нараспашку живете, гражданка Сазонова, не то время.
Чиркнул спичкой, зажег свечу. Сел на табуретку, обмяк. Ну вот, здесь он, все остальное – потом. Фаина вжалась в угол на кровати, одеяло под самым подбородком.
– Шамиль… – всхлипнула.
– Он самый. Что, поизносился?
– Как попал сюда?
– Это мне раз плюнуть, дверь к зазнобе открывать – не банду ловить. Поесть найдется? – спросил он и припомнил: под забором хурджин его, полный еды. Забыл второпях. Надо пойти…
– Никак оголодал? – незнакомо, как-то нехорошо спросила Фаина.
– Что так жениха встречаешь? Вторые сутки уразу[8] держу поневоле. Гоняют, как зайца по оврагам.
– Бедненький, – «пожалела» Фаина.
Шамилю стало страшно. Затопляла все внутри холодная тоскливая маета: да что это у них?!
– Так и будем сидеть? Вроде гость явился…
– Незваный. Хуже татарина. Уходи, Шамиль, или как тебя по-настоящему?…
– Это можно. Дорожка одна – в банду. Под забором уже провожатые ждут. Скажи что-нибудь напоследок, – кромсал по-живому и не мог остановиться Шамиль, петлей душила бессильная обида: кому она верит, аульскому хабару или ему, живому? Не может он объяснять все подряд, нет у него такого права, это же душой понять надо!
– Не о чем нам с тобой говорить. Уходи, Шамиль, я кричать буду. Фариза услышит, Апти сегодня дома ночует, – взмолилась Фаина.
– Фаюшка, я запреты все поломал, на приказ командиров наплевал, к тебе явился… Ты кому веришь, хабару аульскому или мне?! – в горьком изумлении спросил Шамиль.
– Я могилам поверила, Шамиль. – Она отбросила одеяло, спустила ноги с кровати. – То, что газета писала, аул языками трепал, рацию у тебя в подполе нашли – не верила. До тех пор, пока бойцов стали хоронить. Когда земля об их гробы застучала – вот тогда поверила. Умер ты для меня с теми бойцами. – Сняла со стены полушубок, пошла к двери.
– Куда?
– Догадайся.
– Сядь, – вынул он наган.
– С этого и начинал бы. Ну, чего ждешь?
Она стояла у двери в трепетавшем свечном полумраке, и лицо ее белело, постепенно сливаясь со стеной.
– Иди сюда, Фаюшка, – сдавленно попросил Шамиль, стараясь проглотить ком в горле. – Иди ко мне.
«Пропади оно все пропадом, не стоят муки ее всех наших дел, ей-то за что мучиться?!» Протянул Фаине наган.
– Присмотрись. Тот самый, именной, с гравировкой, что Аврамов здесь отобрал. Прикинь, зачем шпиону обратно эту штуку отдавать?
– Кто… кто ты? – Она сползала по стене. Он подхватил ее у самого пола, поднял, понес на кровать, баюкая дрожащее в ознобе родное тело.
– Ты прости нас, Фаюшка, не могли мы по-другому, нельзя тебе было знать всего. Так надо.
– Кому надо?
– Я был и есть капитан Ушахов. И дело мое сейчас такое: в диверсантах ходить.
Обмякнув, она зарыдала, забилась в каменно-набрякших руках Шамиля.
– Тихо, тихо, Фаюшка, все позади, теперь все у нас в порядке. – Покачивая ее, затихающую в плаче, он плотно зажмурился, чувствуя, как накипает под веками предательское жжение.
– Значит, ты?… А те, убитые? Весь аул гудит, газеты писали: диверсант ты немецкий, – отстранившись, все еще не веря, смотрела она на него широко распахнутыми, мокрыми глазами.