– Я извиняюсь, товарищ военный, – напомнил он о себе из-под хламиды. – Позвольте осведомиться насчет размера, вы-таки намерены делать фотоляпочку на военный билет, пачпорт либо…
– Давай на пачпорт. Другой тоже делай, – с жутким акцентом велел горец.
– Тогда дозвольте снять с вас фуражечку, – вынырнув из-под хламиды, потянулся Рафик Тристанович, но ожегся о бешеный взгляд. Ноздри клиента раздулись.
– Убири лапу, старик, – сказал он клекочущим голосом.
Стефанопуло прошиб пот.
– Позвольте заметить…
– Дэлай свой дэло, – грозно сказал клиент и явственно скрипнул зубами.
Зубовный скрежет пронзил Рафика Тристановича навылет, на него еще никто не скрежетал на службе. Изнывая в недоумении, он махнул крышечкой, пришлепнул ее на объектив, страстно желая одного: скорее бы выметался злой басурман, чтобы наконец закрыть ателье. Он нашлепает этому голомызому в нахлобученной фуражке фотографий на пачпорт, на военный билет и профсоюз. Может даже сделать бесплатно портрет для похорон этому психу, лишь бы скорее закрыть за ним дверь.
– Не извольте волноваться, все сделаем по первой категории, в первую очередь. Будьте любезны явиться завтра в это время…
– Дэлай сичас, – лениво, с невообразимой наглостью велел басурман и сунул руку в карман галифе.
– Позвольте, рабочий день закончился, – рискнул на вибрирующее возражение Стефанопуло. И с ужасом, от которого зашевелился седой пух на голове, увидел пистолет, направленный в собственный тощий живот. Военный встал, жутко хрустя сапогами, закрыл дверь на крючок, поворотился к Рафику Тристановичу и велел:
– Иды.
– К-куда? – слабо взрыдал завателье.
– Дэлай карточка.
Стефанопуло развернулся в три приема, трудно переставляя ноги, пошел в фотолабораторию. Там он проявил фотопластинку, затем напечатал несколько снимков, все время ощущая под лопаткой раскаленный шампур бандитского взгляда.
Горец взял мокрые карточки, восхищенно цокнул языком, сказал:
– Маладэц. Забири свой хурда-мурда, что на три нога стоит. Паедем.
– Куда? – покрываясь испариной, спросил Стефанопуло.
– Похоронный место, на кладбище, – скучно пояснил военный. – Фонарь бири, много свечи бири.
– 3-зачем?!
– Тибя хоронить, – сказал клиент и жутко оскалился.
Перед самым утром Стефанопуло вернулся в город, поднялся на второй этаж, позвонил в свою квартиру. На звонок открылась дверь, охраняемая тремя замками, и блудный сын предстал на пороге бесплотным призраком. Долго и как-то дико взирал он на содом, вызванный его появлением, позволяя себя щупать, обцеловывать и мочить остатками слез, почти выплаканных за ночь женой Соней, детьми, двоюродной теткой и женой соседа – хромого аптекаря Вузовского.
Вскоре содом опал, и тогда в гостиной, опрысканной влагой и валерьянкой, стал завладевать вкрадчивый, но весьма тяжелый запах. Стараясь соблюдать хорошую мину, родичи покидали обитель завателье, пребывая в некоторой обонятельной оторопи.
Когда за последним из них закрылась дверь, Рафик Тристанович, так и не проронивший ни слова, не сгибая ног – на манер разведенного циркуля, прошествовал в ванную и заперся там.
– Рафик, – спустя некоторое время позвала через дверь изнывающая от законного и неутоленного любопытства супруга. – Может, ты все-таки скажешь, где ты шлялся всю ночь и почему от тебя…
– Ша, Соня! – воткнулся в нее фальцет мужа. – Хотел бы я посмотреть на человека утром, если бы его полночи везли с мешком на голове. Хотел бы я его увидеть потом, когда для него на кладбище стали рыть могилу при свечах. Хотел бы я его понюхать, когда его могила уже оказалась занятой гробом. Наконец, ты не можешь вообразить: семейного, порядочного человека заставили сфотографировать, что было в том гробу!
– А что там было, Рафик? – содрогаясь в сладком ужасе, возопила по ту сторону двери жена.
– С тебя достаточно знать про пятьсот рублей, которые я получил за работу, – хладнокровно отшил супругу Стефанопуло.
– Но почему, Рафик?
– Потому что за твой длинный язык меня убедительно обещали укоротить на целую голову, – так ответил супруг и надолго растворился в водяном плеске.
Рассказывали, что, будучи уже на смертном одре, завателье позволил-таки себе экскурс в далекое и ароматное приключение, пышной романтикой расцветившее его жизнь. Он едва приметно подмигнул собравшимся у изголовья и прошелестел на последнем издыхании загадочную фразу:
– Пхе… Пятьсот рублей в одну ночь… стоят-таки неприличного запаха…