Ушахов встал, пошел к столу. Исраилов раздвоился, качался перед лицом зыбкий, расплывчатый.
– Учти, если с ней что-нибудь случиться…
– Здесь я ставлю условия! Марш на место! Сесть! И ждать, когда вас отведут к рации. Запомните: меня не устроят радиоигры и прочая дребедень. Самолет с оружием и живой связник в обмен на вас.
РАДИОГРАММА ДЕДУХасан вскрыл могилы мною якобы убитых. Был на грани провала. Сработал мой отказ встретиться с Джа-вотханом. Держусь легенды резидента. В подтверждение в горы должен прибыть самолет со связником и оружием. Две недели на исполнение, потом – конец.
Сообщил ему, что трое наших связников в наших руках. Ликвидация Исраилова категорически нежелательна, агентурную бандитскую сеть контролирует только он.
ВосточныйГлава 18
Снизу из вестибюля позвонил дежурный: – Товарищ нарком, к вам горец просится. Гнали – не уходит, настырный.
– Ты что, порядка не знаешь? – зарычал в трубку Гачиев. – Прием завтра, с десяти.
– У него какое-то письмо к вам, говорит, очень важное.
– От кого?
– Не сказал, дело касается бандитизма.
Гачиев стал гадать: от кого? Перебрал несколько главарей банд. Хотят легализоваться? Тогда при чем тут нарком, этим Шамидов с Валиевым занимаются. Так и не отгадав, приказал дежурному:
– Черт с ним, пусть приведут.
Ввели горца, сутулого, заросшего черной бородой до самых глаз, от серого замурзанного бешмета, зашитого в нескольких местах, несло дымом, бараньим салом.
«Нелегальщик-дезертир, – наметанным глазом определил Гачиев. – Возраст призывной. Ночевки в горах, налеты на колхозные фермы, сельмаги. Все надоело, спокойной жизни просить пришел». Задавив остро вспыхнувшее желание арестовать добычу, прикинул: цена этому – тысяча, больше из такого не выжмешь.
Спросил нетерпеливо, как тычком в лоб:
– Какое письмо, от кого?
Горец полез за пазуху, достал мятый конверт, молча подал. Рука задубевшая, с черными каемками ногтей. Гачиев разорвал конверт, вынул исписанный лист бумаги. Глянул на подпись – перехватило дух: Хасан Исраилов.
Горец стоял истуканом, на лице туповатая маета, замешанная на буйволином упрямстве, режь – не скажет лишнего. «Не боится, падла», – удивился Гачиев, стал вчитываться в каждую строку.
Господин Гачиев! Без ложной скромности напоминаю: мы с Вами два действительно деловых человека, имеющих в республике реальную власть. Ермоловы, ивановы, кобуловы, Серовы приходят на Кавказ и уходят (или их уносят вперед ногами), а наши боевики и мы с Вами – это та сила, которая тащит арбу истории.
Искренне сожалею, что пока наши пути ведут в разные стороны. Не пора ли двум истинно единокровным вождям нации сесть за один стол и, руководствуясь здравым смыслом, обсудить многие интересующие нас проблемы?
Мы можем встретиться через два дня в хуторе Идахой в сакле подателя этого письма (фамилия его на обороте).
Ваше согласие или отказ (что будет крайне неразумно) передайте с ним. Полную тайну и абсолютную безопасность нашей встречи я гарантирую. Залог гарантии – моя заинтересованность в Вашей сохранности на посту наркома внутренних дел, даже если мы ни о чем не договоримся.
У нас, как я понял, есть абсолютно совпадающие интересы: дальнейшее разведение абречества в Чечено-Ингушетии. Оно выгоднее овцеводства и благороднее милицейского свиноводства, которым Вы заняты под руководством Кобу лова.
Хасан ИсраиловГачиев перевел дух, вытер взмокший лоб. В руки само лезло такое, о чем и не смел думать. В его хлев с тощими козами толкалась бесхозная буйволица с полным выменем жирного молока. Перевернул письмо, посмотрел на фамилию гонца.
– Передай, прибуду к тебе через два дня один, без оружия.
Горец молча кивнул.
Выпроводив связника, нарком надолго задумался. К вечеру созрел план встречи. Велел подать чаю. «Валла-билла, Салман свое не упустит», – одобрил он народившуюся стратегию встречи. Выхлебывал чай из большой синей чашки, потел, вытирал лоб платком размером с наволочку. Время от времени разворачивал его, любовно встряхивал – вещице этой предстояло серьезно поработать на его стратегию.
Оперативный отряд из восьмидесяти бойцов он замаскировал в засаде, в лесу, на окраине аула. Всходило солнце. Прикинув, что до сакли Гудаева после подачи им сигнала (белый платок в окне) хорошего бега не более минуты, пошел к сакле один – долговязый, в замызганном плаще с башлыком.
Гудаев встретил у низкого плетня, на «салам» буркнул что-то похожее. Повел внутрь сакли.