– Следующая пуля твоя, больше предупреждения не будет. Где?! – Голос придавил, расплющил остатки воли. Ее не стало.
– Аул Кень-Юрт… там.
– Где драгоценности?
– У м-меня… Не успел оприходовать, – попытался подняться.
– Сидеть! Кто помог бежать из тюрьмы политбандитам Гуциевым?
– Охранник Атаев.
Ответы, смазанные слизью страха, выскакивали теперь из него легко, без всяких усилий.
– Охранник твой человек?
– Мой.
– Операции, что у Иванова разрабатываем, ты бандитам продаешь?
Самосохранение взбухло в нем (за это – расстрел!), прорвалось отрицанием:
– Не я!!! Докажите!
– Ты, сволочь, – с отвращением сказал Серов. – Аулы горят – тоже ваша с Валиевым работа. Почему я, русский, должен защищать от тебя чеченские аулы? Братья мои, славяне, на фронте в кровавой работе горят, а я с такой мразью воюю…
Запоминай. Ты оприходуешь и сдаешь сегодня мне все ценности. Это первое. Второе. Не дай бог, если где-нибудь заикнешься, что у Исраилова работает наш человек, из-под земли достану, раздавлю. А теперь – сдай все дела Аврамову и катись… к матери! Хочешь жить – просись на фронт. Если завтра встречу в городе, пристрелю вот из этого, твоего пистолета. Зафиксируем как самоубийство. Сам знаешь, как это делается. Закопаем ночью на пустыре, как собаку. Слово офицера! Оставь оружие – и пошел вон. Раз… два…
Гачиев прыгнул со стула, всем телом ударил дверь, выметнулся в коридор.
Он почти бежал по коридору к своему наркомовскому кабинету – к Кобулову. Этот был свой. Нутром почувствовал некоторую родственность Гачиев в грозном кураторе сразу после прилета того из Москвы. Пока москвич только принимал от наркома. Пришло время попросить у него для защиты часть необъятных полномочий. Захочет ли выделить, возьмет ли под крыло или, взвесив все, не сочтет нужным сталкиваться лоб в лоб с Серовым из-за какого-то туземца?
Надо, чтобы захотел. Для этого – все на кон, все, что есть? «Много есть. Жив буду – снова обрасту», – металась в черепной коробке загнанная мысль.
Он вломился в кабинет. Налил стакан воды, жадно стал всасывать влагу в раскаленное ужасом нутро. Рухнул в кресло.
Кобулов наблюдал молча, с любопытством. Немного погодя спросил:
– За тобой что, собаки гнались? – не дождавшись ответа, усмешливо поднял брови: – Может, Германия уже победила, а меня не оповестили?
– Хуже, – трепыхнулся в кресле нарком.
– Хуже?
– Товарищ Кобулов, разрешите с вами на полном доверии, откровенно? – ударился вдруг в истерику Гачиев.
– Валяй, – с ленивым любопытством разрешил Кобулов.
– Я всегда, сколько ношу милицейскую форму, делал, что мне приказывали, всегда делал и держал язык за зубами, всегда был преданным солдатом товарища Берии! И если нужно, отдам за него жизнь, всю кровь по капле!
– Давай без этого. В чем дело? – поморщился генерал.
– Нужен ваш приказ… Одно ваше слово!
Гачиев вскочил, открыл сейф. Достал саквояж, вывалил перед Кобуловым пачки денег, впился в него взглядом.
– Здесь двести десять тысяч.
– Хорошо живешь! – оживился Кобулов. Становилось интересно.
– Это остатки. Я экономил на оплате сексотов. Лично экономил! Кроме того, здесь те суммы, что добровольно… э-э… сдавали бандиты при легализации, что мы находили при обысках. Я понимаю, виноват! Судите! Не успевал, замотался. Я… я…
– Ну, рожай! – рявкнул замнаркома.
– Я не успел все это оприходовать, провести через финорганы. Откладывал на потом, и вот… я хотел, чтоб вы…
– Что я?
– Чтоб вы использовали все это на пользу родному НКВД! Лично вы!
– Говоришь, не оприходовал? – переспросил Кобулов. Требовалось время на обдумывание. Опять подвалило давно известное, опробованное. Следовало только взвесить риск, даже не риск, а прямой навар, оплату усилий. Этот, видно, хочет «крыши» для себя. Много хочет.
«Моя «крыша» дорого стоит», – помыслил генерал. Решил прощупать:
– Значит, не оприходовал… Трибуналом пахнет, нарком.
Гачиев всхлипнул:
– Клянусь, не успел! Сами знаете нашу работу: ни дня, ни ночи!
– Через какие документы проходила сумма? – перешел к делу Кобулов.
– Было несколько бумажек: протоколы допросов, акты… У себя хранил. А потом куда-то делись, черт их знает, куда! Разве до бумажек сейчас, товарищ генерал? Война священная с фашизмом идет! Мужское офицерское слово дороже всех бумажек! Я вам передаю эту сумму, так что мне, с вас бумажку, что ли, просить?! Человек человеку должен доверять!
– Верно, не до бумажек, – с любопытством рассматривал наркома генерал. Новые грани в аборигене открывались. «От кого, интересно, он просит «крышу»? Взглядом показал на саквояж.