Ты мало знаешь… А я изучил это племя еще с духовной семинарии, где жировали двое таких глистов. Сколько их было потом?! Аскариды в российском теле, неосторожно пригретые Лениным. Их главная способность – выдавливать из других силы и работу до последней капли. Именно потому мы с Лаврентием и нашпиговали ими ГУЛАГ: надо было строить социализм любой ценой при главном советчике – Кагановиче…
Почитай, Георгий-победоносец, Достоевского, изучи Маркса, Фейхтвангера, Димитрова, поинтересуйся письмом Куприна в защиту Чирикова, он дал самый гениальный образ этих кровососущих: Фигаро, который мочится в углу своей цирюльни, потому что назавтра «уезжает-с». Россия для них та же цирюльня, откуда они, ободрав ее до липки и обсосав все, что можно, готовы назавтра уехать в свой Сион или в Америку, потому что «воняет-с».
Так что не поминай добром их, Георгий, я знал, что делал перед войной, делал и знал, что после смерти они набросятся на мой труп, как стая шакалов на мертвого льва».
Жуковское «Разрешите идти?» висело в воздухе.
– Не разрешаю, – сумрачно сказал Верховный. – Вы продолжаете козырять своей незаменимостью и не хотите признать своей вины.
Жуков изумленно вскинул глаза, пораженный болезненной, явно просящей интонацией Сталина. «Что тебе стоит, Георгий? Ты же понимаешь… я не могу виниться перед вами… Ты не имеешь права сейчас так уйти».
– Теперь не время копаться в чьей-либо вине. Немец Предкавказье заглатывает, – сказал Жуков.
– Что же будем делать, Георгий Константинович? – совсем тихо спросил Сталин. Жуков, скорее по губам, понял мучительно гнетущую суть вопроса.
– Ловить фон Бока за хвост тульскими резервами поздно, не догоним. Останавливать у Миллерово нечем. Надо отходить, если хотим сохранить фронт. Оторваться от танкового авангарда, выйти из окружения и приоткрыть Ростов и Сталинград… если успеем. Теперь эта банда попрет с ветерком. Степи.
– Думаете, не удержим?
– На весь Южный фронт против их главного удара у нас пять с половиной процентов живой силы и три процента танков.
– Оттого, что мы будем причитать над процентами, немцы не остановятся. Как будем спасать Родину?
– Зубами! Зубами держаться за каждый метр! Стоять насмерть! За это время подтягивать кавказские войска, перебрасывать среднеазиатские части к Северному Кавказу. Любой ценой. Иначе – нефть. А значит, конец.
Сталин резко, всем корпусом обернулся:
– Что значит – конец? Выбирайте выражения!
– Конец – это потеря европейской части до Урала! – беспощадно отрезал Жуков. – Танки и самолеты, которые мы там делаем, не выползут даже из заводских корпусов, если потеряем Кавказ!
Сталин обессиленно сел. После долгого молчания с усилием заговорил:
– Георгий Константинович, если мы введем для офицеров ордена Кутузова, Суворова, Невского и погоны – как в прежней русской армии, издадим историю славянских побед? Как вы на это смотрите?
– Сыграть на русском патриотизме? – блеснул исподлобья глазами и осекся: в упор давил на него обретавший былую властность взгляд вождя.
– Патриотизм – не гармошка, а я – не Жора Жуков.
– Патриотизм – отеческое оружие главного калибра. Умные правители прибегали к нему даже в безнадежной ситуации. Идите. Жду проект приказа Ставки.
Жуков повернулся, пошел к двери.
– Георгий Константинович, – раздалось за спиной.
Жуков обернулся. Сталин стоял боком к нему, ссутулившись. Повернул голову, негромко, с тревожной теплотой уронил:
– Поберегите себя… в качестве незаменимого.
Выходя из кабинета, Жуков отчетливо осознал: там остался сейчас истинный Хозяин страны, необузданно-властный, непредсказуемо жестокий, но способный выбрать из смертельно противоречивого хаоса идей единственно верную и воплотить ее в дело, довести до конца любой ценой. А за ценой Россия не стояла.
Глава 22
Рамазан Магомадов сидел в тени яблони за дощатым столом на врытой в землю лавке. Доски стола были выкрашены темно-зеленой краской. Солнце просачивалось сквозь крону, пятнало медвяно-желтыми блинами.
Крону едва пошевеливал полуденный горячий сквозняк, солнечные блины лениво наползали на белый лист. Рамазан рисовал. В белый квадрат миниатюрно встроились дровяной навес, сарай, велосипед, опершийся о стену, пароконная повозка, свиная кормушка, двухэтажный дом под черепицей.