– Вишь, как все переплелось, любо-дорого. Мы, грешные, свою паутинку там тоже сплели, рядом с претендентами. Что, если вашего Ушахова этим двоим в подарок поднести – как турецкого резидента на Кавказе со своей агентурой в совучреждениях? В Стамбуле работает наш вкладыш. «Перевербуем» его стараниями Ушахова для абвера, а? Немцам ведь коренной резидент на Кавказе, да еще со старой школой, – манна небесная. И Саид-бек нам, кстати, пособит, коль он с Исраиловым якшался.
– Лучшего и не надо. Только скорее, Василий Тимофеевич!
– А вот сегодня на Стамбул и выйдем, уже… через три часа. За это время все обмозговать успеем.
– Василий Тимофеевич, я сейчас в свою контору, – сказал Серов. Вновь как крапивой стегануло в памяти: «Мне поручено сопровождать его». И сопроводит, своего не упустит. Чуя, как захлестывает липкая, едучая тоска, завершил Серов мысль, подытожил дело, ради которого приехал в Москву: – Если что, сам понимаешь, если через пару часов о себе не напомню, значит, все. Держи связь в Чечне с замнаркома Аврамовым – только с ним. Толковый, мыслящий мужик. Нарком – продажная сволочь, работает на руку бандитам, а у меня руки намертво повязаны.
– Ты что это панихиду завел? – наливаясь бессильной тревогой, спросил генерал.
Серов через силу усмехнулся:
– Да ладно тебе… Сам все знаешь. Ноздрей чую – время мое пришло. Ну, прощай, что ли.
Ушел.
«До каких пор… до каких же пор?!» – сцепив руки на плесигласе стола, задал себе вопрос генерал. Встал, долго ходил вдоль стены, затем посмотрел на циферблат. Дал ему сроку Серов два часа. Этот же срок отмерил он сам себе. Вызвав заместителя и двух начальников отделов, с головой ушел в подготовку стамбульской акции. Но на часы посматривал время от времени.
В приемной кроме полковника Нацвлишвили появилось еще двое майоров. Позвонить Серову в приемную Поскребышеву не дали (решился, как только увидел троих), загородили спинами телефонный аппарат. Вывели, усадили в машину, повезли к наркому.
Ощутив лопатками ледяную стынь захлопнувшейся за ним двери, Серов увидел спину наркома. В покатые пухлые плечи врос шар головы с полнокровной, поросшей пухом лысиной.
– Здравия желаю, товарищ нарком, – сказал Серов.
Спина повела лопатками.
– Кто тебя вызывал в Москву?
– Необходимо обговорить…
– Значит, самовольно. За что стрелял в Гачиева? – в упор буднично шарахнул нарком.
– Что за чушь?!
– Прострелил ему плечо. На столе акт медэкспертизы. Почитай, – пожал плечами, разрешил Папа.
– Этот мерзавец сам стрелялся, было не так! – затрясло в бессильном гневе Серова.
– А как было? – На пухлом темени вдруг странным образом отобразилось, как полезли вверх скобочки наркомовских бровей.
– Я все написал в рапорте, – справился с собой, сдавил набрякшие кулаки маленький генерал.
– Свинячий бред твой рапорт. Его знаешь куда повесили? – с интересом спросил Папа.
– Пусть повисит. Копии остались у хороших людей, – сказал ненавистно твердевший на глазах заместитель. Зависла тишина.
– Хорошо держишься, Серов, – наконец развернулся, блеснул пенсне нарком.
Подойдя вплотную, долго изучал крепенького мужичка, прикидывал, сопоставлял, взвешивал.
– Клянусь, не пойму тебя. Одно дело делаем! Только по-разному на него смотрим. Ту писульку, что ты прислал о льготах чеченским горцам, разве нормальный человек напишет? За кого просишь, подумай! Ты – русский человек, представитель великой нации, я – грузин. Россия и Грузия как тело и голова общались. Одна христианская кровь у нас, одно сердце, один хозяин. А эта дикая Чечня всегда как кость в глотке торчала, не давала свободно дышать. Кто из твоих предков, моих предков резал из-за угла?
Лермонтов как предупреждал? «Злой чечен кинжал свой точит». До сих пор точит на нас с тобой. Забывать об этом – не мужчиной, не политиком быть. Кобулов дальше тебя видит. Думай.
В 1924 году, будучи заместителем начальника секретно-оперативной части ЧК Грузии, Лаврентий приехал на командировку в Гори и нырнул вечером в домишко на тихой улочке – к очаровательной вдовушке. На беду, его опередили два торговых чеченца. Они не поняли гневных претензий ревнивого мингрела, отняли пистолет, сняли с Лаврентия штаны и, намочив полотенца, свернув их в жгуты, охладили горячий зад искателя любовных утех. Уходя, сказали: «Запомни…» Это молодой Лаврентий запомнил.
– Бессмысленные репрессии Кобулова лишь озлобляют население в горах, – наконец отозвался заместитель.