— Мехмед? — От радости ее сердце подпрыгнуло. — Он уже вернулся?
— Нет, моя дорогая, это не Мехмед… — Но прежде чем Хаддба договорила, за спиной Элизабет раздался знакомый голос:
— Привет, Элизабет.
Девушка круто обернулась. Да, это был он, и в точности такой, как прежде. Потертые джинсы, кожаная куртка, выражение глаз завзятого соблазнителя. И вопреки всем своим намерениям Элизабет ощутила, как поднимается в ней горячий жар желания.
— Мариус?
— Здравствуй, красавица.
— Что ты тут делаешь? — Боже, какой глупый вопрос она задала. — Как ты нашел меня? — Но теперь она сморозила еще большую глупость. Что заставляет ее улыбаться ему так?
— Приехал за тобой, крошка.
Его голос оставался совершенно тем же: мягкие тона, воркующие нотки; тот самый голос, который заставлял ее, забыв обо всем, подчиняться малейшим его желаниям, лишь бы услышать его снова.
— Извини, Мариус, я не…
Но, заглушая ее протест, он уже обнимал ее за плечи, целовал в губы.
— Ты убежала от меня, — прошептал он.
— Нет.
Она попыталась отстраниться, почувствовав, что его бедро плотно прижимается к ней.
«Что ему нужно от тебя? — услышала она мысленно голос Эвы. — Он даже не хочет тебя, для него важно лишь не выпустить добычу из рук».
— Как ты отыскал меня?
Элизабет подняла на него глаза и едва заметно вздрогнула. Что она испытывает сейчас, страх или волнение встречи? Его волосы, как всегда неряшливые, заметно отросли и теперь лежали, касаясь воротника куртки. Мариус стоял так близко к ней, что она ощущала его знакомый запах, запах мальчика-неряхи, который много курит и редко меняет белье, чувствовала, как пахнут его волосы и кожа, и слегка кислый душок от его куртки.
— Я соскучился по тебе, крошка, — услышала она.
Наглец. Как всегда, ухитряется не отвечать на вопрос.
Но, к своему изумлению, вдруг обнаружила, что ее рука уже обвивает его шею, пальцы зарываются ему в волосы. Почти шесть долгих недель забывания, и что толку?
— Может, мы поднимемся к тебе в комнату? Нам так нужно поговорить. — Его пальцы скользнули по ее спине вниз. — Я пытался убедить консьержку пропустить меня к тебе, но она уперлась на своем. Что это за старая кошелка?
Элизабет внезапно осознала присутствие рядом Хаддбы, ее внушительная фигура возвышалась всего в нескольких футах от них, и девушка явственно почувствовала исходящее от нее неодобрение.
«Он забавляется твоим сердцем».
Смущенная и испуганная, она обернулась к Хаддбе.
— Что вы сказали?
— Я ничего не говорила.
Хозяйка продолжала стоять неподвижно, и недовольство вопиющей невежливостью Мариуса проступило на ее лице так ясно, что Элизабет показалось, будто ее окатил холодный душ. Пристыженная, она опустила глаза.
— Извините. Хаддба, это Мариус. Мариус, эта дама — хозяйка пансиона, в котором я живу.
Мариус протянул руку в приветствии, но Хаддба демонстративно не подала своей и не шелохнулась. Серьги в ее ушах горели в полутьме, как два злых желтых глаза, а ее собственный взгляд мог бы поднять и мертвого.
— Доброго вам дня. — В этих словах открыто прозвучала неприязнь.
Когда они вдвоем оказались на улице, Мариус выглядел несколько озадаченным.
— Ф-фу, что за старая карга. — К разочарованию и облегчению Элизабет, он не попытался ее сразу обнять, а вместо этого, глубоко засунув руки в карманы куртки, зашагал по тротуару, слегка, по своей привычке, ее опережая. — Ты позволяешь ей командовать собой? Не спорь, я понял, что позволяешь. Ясно как день.
— Не говори о ней так. Она мой друг.
— Консьержка из отеля?
— Она вовсе не консьержка.
Элизабет приходилось почти бежать, чтобы не отстать от него совсем уж безнадежно. На улице было так холодно, что у нее явственно застучали зубы.
— Да ну? — Голос его звучал довольно кисло. — А чертовски похоже.
Девушка подавила улыбку. Не часто у Мариуса случались осечки с женщинами — молодыми, старыми, любого возраста, — каждая из них словно спешила поддаться его обаянию. Неудивительно, что сейчас он так раздосадован.
Некоторое время они шли в молчании, поднимаясь по узкой улице вверх к Истиклал-каддеси. Приближался вечер, на землю уже спускались сумерки, небо заволокли плотные багровые тучи. Тощие коты хоронились в подъездах. В молчании молодые люди миновали сначала тот крошечный магазинчик на углу, куда Рашиду случалось бегать за сигаретами или газетой, затем их путь лежал мимо закусочных и забегаловок, мимо старых цирюлен и кофеен, мимо старика, торговавшего жареными каштанами. Подумать только, какой знакомой стала для нее эта картина за несколько недель.