Я выбрался из кустарника и пошел в сторону серых каменных осыпей. Мир вокруг уже не выглядел таким радостным.
Тишину разорвала звонкая трель кеклика. Охотничья страсть поднялась во мне и вытеснила все остальные чувства.
Над освещенным солнцем склоном промелькнули тени, и я увидел, как несколько птиц понеслись вниз, не взмахивая крыльями. Они неслись по прямой траектории, словно быстрые распушенные стрелы, пущенные из лука. Склонившись к самой земле, я зарядил ружье и стал осторожно пробираться вперед. Склоны ожили. Звенящая кекличья дробь неслась со всех сторон, отдаваясь эхом.
Полный напряжения я вышел к осыпи и ступил на нее. Все во мне отмерло. Я шел готовый моментально вскинуть ружье и выстрелить. И все равно шумный взлет кекликов недалеко от меня, был неожиданным. Заставил вздрогнуть и присесть на землю. Их было пять. В выводке обычно десять - пятнадцать птиц и значит, остальные еще не взлетели. Если они не убежали, то сидят рядом со мной. Я осторожно приподнялся. Несколько кекликов сбившись в кучу, стояли недалеко на открытом месте, вытянув вверх шеи и тревожно оглядываясь. Светло коричневые мотки пуха, с красными полосками ожерелий, с белыми и черными крапинками на крыльях. Они так смотрелись на фоне скал! Их тревожная озабоченность была так трогательна, что многие бы стали ими любоваться. Но я был охотник! Тело мое охватила нервная дрожь, и я прикидывал, как мне расположиться, чтобы удобнее было стрелять. Можно приподняться и дать по ним сидячим из двух стволов - вдоль земли по головам. Тогда все они останутся лежать на земле. Но это больше походит на простое убийство, чем на охоту и этика мне не позволяла так низко опуститься.
Я встал, и птицы разом стремительно взлетели. Они даже не кричали, почувствовав, наверное, как велика опасность. Они понеслись вниз вдоль склона, моментально вычислив наикратчайший путь для выхода из-под выстрела. Знали бы они, какое прекрасное ружье держал я в своих руках: мне за него давали целое состояние. Знали бы они, какой неплохой охотник вышел на них. Два выстрела прозвучали один за другим и две птицы упали на склон, а не в ущелье, куда надо потом за ними лезть. пошел собирать добычу. Первого кеклика, казалось, воткнули головой в землю. Он слегка завалился на спину, раскинув крылья в стороны, и белый пух под крыльями резко выделялся на общем желтоватом фоне склона.
Второй был подранок. Он лежал неподвижно среди камней и сухой травы и при моем приближении только вдавливался в землю. Таких обычно мы бьем головой о приклад или выдергиваем им шеи, чтобы они не мучались. Этот не бился о землю и не пытался убежать при моем приближении. Он только сжимался в комок. И я скорее чувствовал это сжатие, чем видел. Я бы и не подумал, что он живой, если бы не его глаз. Он смотрел на меня, и я сам не мог оторвать от Него взгляд. Казалось, только глаз существует во всем пространстве вокруг. Я протягивал к птице руку, но не видел ничего кроме этого черного живого глаза. В нем была такая жажда жизни! Просьба, мольба не трогать его. Надежда, что он останется жить. Я протягивал к кеклику руку и видел только этот глаз. В тишине гор мне вдруг показалось, что по ушам бьет раздирающий сердце предсмертный крик отчаянья и безнадежности. Крик: «Почему я должен умереть?»
Я коснулся рукой птицы и от моего прикосновения глаз отключился. Живой поток, бьющий из него, задернулся серой пленкой щемящей безнадежности. Я взял птицу в руки, и только обычная физическая боль осталась в ее взгляде. Только боль. Я держал птицу в руках теплую, пульсирующую от гулких ударов сердца и впервые ощутил насколько это живое существо хрупко и беззащитно. Это не бычок, который готов постоять за себя и от которого я улепетывал быстрее горного козла.
У кеклика оба крыла были перебиты дробью, а другой глаз выбит.
- Зачем тебе мучится? - задал я вопрос, но взгляд, которым птица смотрела на меня при моем приближении, все еще стоял у меня перед глазами, и рука моя не поднялась добить ее.
Желание охотиться пропало. Обернув кеклика платком, я сунул его за пазуху и пошел обратно. В юрте никого не было. Положив кеклика на войлок за рюкзак, я растянулся на ватном одеяле, может быть впервые в жизни, ощущая в себе раскаянье за боль, причиненную живому существу. Кеклик лежал неподвижно, распластавшись и вытянув шею в безжизненной позе. Глаз был закрыт, и только колебания тела при дыхании указывали на то, что птица жива.
Под вечер пришли два пастуха, и почти сразу за ними вернулся с охоты мой товарищ. Он с гордостью вывалил на землю перед юртой с десяток убитых кекликов из своей охотничьей сумки и, посмотрев на меня, спросил: