-А у тебя как?
-Только два.
-Один еще немножко живой, - сказал хозяин юрты, который успел все разглядеть.
Товарищ с удивлением посмотрел на меня: «Что так мало? Мне бы твое ружье, я бы их сегодня штук двадцать настрелял. А что там за полуживой?»
- Подранок.
- Зачем он нужен? Оторви ему голову и в суп. На шурпу пойдет.
- Сдохнет - выкину. А так домой заберу,- взгляд кеклика снова возник перед глазами. Какое-то наваждение.
Около юрты пастух уже деловито ощипывал кекликов, а его напарник разжигал костер под казаном. Около родника, привязанный на длинную веревку, щипал траву ишак. Стадо поднялось со свободного пастбища и сгрудилось около деревянных корыт с солью. Мой знакомый бычок, потолкавшись среди телок, неожиданно увидел ишака. Подойдя к нему вплотную, он долго и внимательно разглядывал серое создание задумчивым взглядом. Потом начал медленно пятится, и надуваться, готовясь к бою и отходя для разгона. Ишак равнодушно посмотрел на молодого и горячего забияку, презрительно хмыкнул с сарказмом наделенного жизненным опытом мудрого старца и повернулся к бычку задом. Тот обижено захлопал ушами, выпустил из себя воздух и оскорбленный презрением, отвергнутый противником медленно побрел к своему девичнику.
- Ты зачем с ним не играешь? - обратился пастух к ишаку. - У него друзей нет. Он здесь один. С телками он не играет. Обижаешь его.
Этот житель гор все замечал и видно понимал животных, а они его. Ишак посмотрел на пастуха и, не умея говорить, выразительно помотал головой давая понять, что бычок еще молокосос, и ему не товарищ.
Я привез чуть живого кеклика домой, и моя жена жалостливо закудахтала над ним, как клушка над бедным цыпленком. В глазах моей дочери набухли слезы, и со страданием в голосе она меня убивала своим вопросом:
- Папочка, за что же ты его так?
Бригада милосердия, составленная из моих близких, выдернула пинцетом перья вокруг ранок, вытащили несколько мелких дробинок, обмыли все марганцовкой, перекисью и замазали какой-то специальной мазью. Кеклик терпел все это мужественно. Только изредка приоткрывал свой единственный глаз покрытый влагой.
Откуда-то достали старую плоскую подушку, положили ее в углу кухни и соорудили на ней нечто отдаленно напоминающее гнездо. Несколько дней кеклик лежал на ней почти неподвижно, и моя дочь поила его водой из ложечки и засыпала в его клюв зерна пшена.
Наконец он стал подниматься и начал медленно передвигаться, волоча по полу два крыла.
Вид калеки в домашней обстановке вызывал жалость. Вначале я не принимал никакого участия в оздоровлении птицы. Мешало ощущение вины. Но, ежедневно наблюдая за хлопотами домашних врачевателей, я постепенно проникся к птице родственными чувствами, и, приходя с работы, первым делом интересовался, как она себя вела, какие изменения с ней произошли. Наши разговоры постоянно крутились около нее, и все мы радовались малейшему улучшению здоровья кеклика, как радуются родители за свое дитя.
У кекликов трудно отличить самца от самки и нам казалось, что наш кеклик - самец. Назвали его непонятно из чего исходя - Гаркуш. Но как-то у нас в гостях оказался специалист по пернатым и он определил, что это самка. К счастью присвоенное имя легко трансформировалось и на противоположный пол. Был Гаркуш - стала Гаркуша.
Кеклик поправлялся. Крылья зажили, подтянулись и больше не волочились по полу. Летать он не мог, но бегал по квартире так же быстро, как они бегают по горам.
Несколько раз ее пытались выпустить во дворе. Наш пес отнесся к ней весьма равнодушно, но соседский кот, быстрее, чем любой человек уловил в чем секрет убожества птицы и каждый раз пытался зайти со стороны выбитого глаза.
Гаркуша жила с нами и я все больше убеждался, как мало мы знаем о своих младших братьях и насколько мы недооцениваем их умственные способности.
Она встречала нас, когда мы приходили домой у самого порога своим радостным келиканьем. Бегала в ногах и сопровождала в доме. Отзывалась на свое имя, когда ее звали. Когда к нам кто-то приходил, она встречала гостя настороженно и издали. Наблюдала за ним блестящим глазом из-под шкафа или из-за дивана. И только убедившись, что наша беседа носит мирный и дружеский характер, вылезала из своего укрытия и осторожно приближалась.
Женские начала преобладали в ней, и она абсолютно не переносила безмолвия. Когда я оставался дома один и занимался работой за письменным столом, она подходила, начинала мне что-то доверительно рассказывать на своем тихом келик-келик-келик и требовала моего ответа.
Я смотрел на нее в такие минуты и думал: «Знает ли она, кто стрелял по ней из ружья?»