Стоило, кому ни будь сесть к телевизору, она сразу забиралась на колени или садилась на плечо и, заглядывая в глаза, задавала вопрос: «Нравится ли нам, что показывают, или нет?»
Когда стало ясно, что она поправилась до состояния, позволяющего ей жить у нас, возникли две проблемы, которые мы постарались решить.
Первая была связана с ее самым любимым местом. Им оставалась старая плоская подушка. Куда бы подушку не бросали, где бы по разным обстоятельствам она не оказывалась, Гаркуша находила ее и, с радостным келиканием, устраивалась на ней. С нашей же точки зрения, красивая и большая клетка должна была нравиться бедной птичке больше. Хоть и ограничивала свободу передвижения на ночное время, она являлась собственной территорией. Клетка Гаркуше не понравилась. Когда ее сажали туда на ночь, сначала слышалось легкое ворчание, которое переходило в плаксивую просьбу ее выпустить, а затем в жалобное попискивание. Вскоре она начала хитрить. Мы поняли и знали, что она хитрит, но нам эта хитрость нравилась. А она, зная, как мне кажется, что ее хитрость разгадана, продолжала это делать, не желая спать в клетке.
Хитрость заключалась в том, что вдруг перед самым окончанием телевизионного сеанса, она крепко засыпала, у кого ни будь на коленях или плече. Не желая будить бедную птичку, ее осторожно укладывали на подушку. Утром чуть свет, чрезвычайно довольная, что она нас провела и что она на свободе, а не в клетке, она начинала ходить по комнатам, тихо разговаривая сама с собой. Для радости этого оказывалось мало, и она начинала петь. Мы просыпались. Иногда, когда утром всех вдруг охватывало желание подольше поспать, ее ругали. В ответ она тихонько оправдывалась, замолкала и уединялась на любимой подушечке. Как только в доме устанавливалась тишина, ее радость опять прорывалась наружу звонкой песней.
К птице мы привыкли настолько, что она стала как бы членом нашей семьи. Все наши планы соизмерялись с тем, что она у нас есть и ее нельзя оставить одну. Заботы наши о ней простирались так далеко, что возникла вторая проблема - найти ей пару. Зачем сказать трудно. Гаркуша яйца не несла, поскольку горные куропатки живут выводком и все процессы размножения у них завязаны вокруг него. Создавать кекличью ферму мы не собирались, а вот самца почему-то решили подыскать.
Знакомый орнитолог специально для нее достал где-то кеклика. Мы так обрадовались, когда его принесли. Радость наша была преждевременной. Гаркуша с такой яростью нападала на жениха, что от того полетели перья. Он убегал, прятался со стороны выбитого глаза, и не шевелился, пока она сердито бегала рядом и искала его. Сначала мы думали, что это фактор «своей территории». У животных чувство собственности развито очень остро и а за свою территорию они сражаются с отчаяньем, а в чужих владениях ведут себя совсем иначе. Даже соседский кот, когда летом проник в наш дом в открытую дверь и был атакован Гаркушей, без боя отступил. Мы надеялись, что пройдет какое-то время, и они уживутся, но ничего из этого не получалось. Гаркуша продолжала нападать на привезенного ей претендента, и того пришлось вернуть.
Несколько дней она ходила тихая, молчаливая, будто убитая горем. Печально поглядывая на меня своим блестящим глазом. Незаметно наблюдая за ней, я неожиданно пришел к мысли, что изгнание кеклика было связано не с территориальными соображениями. Гаркуша понимала, что она калека и внешне и внутренне. Из дикой птицы она переродилась в домашнее создание, которое уже не сможет жить в других условиях. Сознавая свое физическое убожество, она не хотела подпускать к себе подобных, рядом с которыми это ощущалось бы еще сильнее. В то же время ее тянуло к птицам своего племени, и ей было тяжело переживать возникшую раздвоенность.
- Знает ли она, что именно я сделал ее калекой?
На этом наши смелые эксперименты с человеческим уклоном закончились.
Однажды моя жена с дочерью уехали на неделю к ее родителям. Мы остались одни в доме с Гаркушей, и жили, тихо беседуя друг с другом зимними вечерами. Так получилось, что я заболел гриппом. Теперь надо добавлять, что гриппом человеческим.
Гаркуша сразу почувствовала, что что-то со мной случилось. Она в панике стала бегать по всему дому, потом вспорхнула на кровать и несколько раз пробежала вдоль моего еще живого тела. Наконец села на спинку кровати над моей головой что-то успокаивающе келикая. Температура, взлетев до сорока градусов, держалась несколько дней. Я лежал обессиленный и беспомощный неспособный позвать кого-либо. Время в привычном измерении отупило от меня. Когда я открывал глаза, то я постоянно встречал взгляд Гаркуши полный участия и тревоги. Наверное, в моих затуманенных болезнью глазах тоже проскальзывал свет жажды жизни, как некогда он горел у нее.