Перед самой войной, в конце лета 1939 года, когда Бауман младший получил отпуск они с отцом сидели в небольшом уютном ресторанчике, пили пиво:
— Отец как ты полагаешь скоро Германия объявит войну Польше? — спрашивал Матиас Бауман у отца.
— Это не мне решать Матвей, — отец часто называл его русским именем по привычке, — мое мнение таково, что Польша получила свою независимость не совсем законным путем. Полякам не следует высоко задирать нос, а они ведут себя как будто бы они самые главные в Европе. Захватили у Литвы Вильно и Вилненскую область, напали на Чехов забрали у них Тешинскую Силезию, отказываются с нами, — при этом он скептически хмыкнул и слегка покачал головой, — н-да уже с нами… — повторил он имея ввиду Германию, — обсуждать вопрос «Данцигского коридора». Матвей запах войны летает в воздухе и эта война будет с Польшей.
— А как же Франция и Англия? У них же договор, не будет ли с Германией так, как в последнюю войну?
— Вряд ли лягушатники и лаймы будут воевать за ляхов, — ответил Бауман старший глотнув пивка, — не тот это народец. На словах они трижды выразят свою озабоченность и готовность оказать помощь, но на деле скорее нет, чем да.
— Почему у тебя такая уверенность? — не сдавался Матиас-Матвей.
— Рейнская демилитаризованная зона, ни единого выстрела. Франция, Бельгия и Англия только утерлись, — ответил Иван Иванович Бауман-старший.
Матиас-Матвей вспомнил эти слова, когда 25 августа 1939 года их 26 истребительная эскадра «Шлагетер» покинула свои аэродромы мирного времени и передислоцировались ближе к французской границе. Самолеты были тщательно замаскированы ветками и маскировочной сетью. Они ждали сигнала. Польская компания была скоротечной… Французские, английские и бельгийские войска, как и говорил его отец, стояли на границе и… просто стояли, потом это стояние было названо «странной войной». Дальше была Датская и Норвежская компании, но там Матиас-Матвей не участвовал, а вот во Французскую компанию и в битве за Англию ему пришлось «повоевать» если работу наземной службы можно так назвать. Их аэродром, который находился во Франции недалеко от Ла-Манша иногда бомбили, зенитчики отстреливались, они прятались. Потом солдаты засыпали ямы на взлетном поле, они ремонтировали самолеты… все было обыденно и отлажено.
В августе 1941 их стали перевооружать с «Мессершмитт BF-109» на «Фокке-Вульф FW-190». Получили почит 30 штук… Первые полеты на «Фоккерах» и первые разочарования мотор перегревается, особенно задняя звезда, а вот летчики его хвалят, говорят он лучше «Мессершмитта BF-109».
С утра все было привычно, самолеты еще с вечера подготовлены к вылету отправились на задание в этот день они сопровождали-прикрывали немецкие корабли в Ла-Манше, но толи данные суда были лимонникам не интересны, толи они их не заметили, но боевых столкновений не было и по возвращению самолеты подверглись обычному осмотру и заправке. Матиас проверил заднюю звезду отметив, что она как обычно не критически, но перегрелась. Летчики-офицеры погрузились в два легковых автомобиля и грузовик отправились в ближайший французский городок обмывать рыцарский крест обер-лейтенанта Йоханеса Шмидта.
Проснулся он от выстрелов, топота и неразберихи царившей вокруг. На аэродром напали… сильно напали. Нападавших было много и у них были танки. Об обороне не было и речи. Кто-то куда-то бежал… одеты были, скорей раздеты белая майка и черные трусы. Почти никто не отстреливался бежали кто куда. Матиас поддавшись общей панике бежал в неизвестном направлении. От основной группы убегающих он отстал, поскольку выбегая из палатки не одел сапоги, а с босыми ногами… Бах, бах, бабах бегущие впереди стали падать, толи убили, толи еще чего. Появились какие то тени с оружием… Матиас упал больно ударившись о землю. Он сильно испугался, затаился и притворился убитым…
— Контроль, — услышал он как кто то сказал на русском… во Франции на русском… ему стало еще страшнее, неужели русские уже добрались до Франции…
Послышался стон, потом бах — выстрел:
— Тихон! Ты что творишь, дурная твоя голова.
— Так живой ведь был…
— Штыком его нужно, так никаких патронов не хватит, — ругался другой.
И Матиас-Матвей решился, он приподнялся, максимально поднял руки вверх и испугано-просяще, часто и жалостливо стал говорить на русском: