Андрей уже пять дней был в этой трофейно-ремонтной части, но ему казалось, что гораздо дольше. Кормили плохо, а в лагере их не кормили совсем, но в лагере и не били, здесь же били постоянно, особенно зверствовал немчик-недомерка. Ежедневно кто то из военнопленных был им бит. Сил у недоноска было как у воробушки, но само ощущение, что ты не можешь дать сдачи, было угнетающим.
Иллюзия, что немецкий пролетариат начнет братание с русскими, по аналогу первой мировой и совместными усилиями они скинут ненавистных империалистов-капиталистов ушла безвозвратно, пришло осознание, что немец это враг, а если он нацист, то враг вдвойне, жалость к которому неуместное чувство, жалость эти нелюди воспринимают как слабость, поэтому с ними нужно сражаться до последней капли крови и еще чуть чуть, и побеждать, альтернатива — смерть, и не только твоя, но и всех и всего, что тебе дорого, их нужно искоренить не только физически, но и морально, но как это сделать в условиях плена, в условиях в которых он, старший лейтенант артиллерист Андрей Клебанюк, находится сейчас, он не знал.
В сарай их загнали когда смеркалось.
— Сегодня бешеный Фриц в наряде. Я видел как он готовился, — сказал кто то с сожалением, — снова будет во все щели ссать и спать не давать.
В ответ ему было молчание, все устали. Целый день сначала загружали, а потом разгружали ящики со снарядами. Руки просто отрывались и ноги не держали.
— Нужно хоть немного отоспаться, — в очередной раз говорил сам себе Андрей. Мысль о побеге у него была, но реализовать ее не было никаких сил. Так он и уснул.
Проснулся от того, что на него кто то наступи. В сарае стоял возбужденный шепот.
— Наши, наши пришли, — не веря себе, говорили пленники, а в это время открылся замок и на пороге были действительно наши, по крайней мере говорили точно по русски.
— Тише товарищи, выходите по одному, не толкайтесь, идите вон туда, к старшине Бородачу, он скажет что дальше, — показывал направление рукой освободитель, — и не шумите сильно.
А вот форму такую Андрей никогда не видел. Много карманов в которые было напихано чего то и потому бойцы казались колобками. У некоторых на голове была фара как у шахтеров и лишь труп бешеного Фрица, лежащий с ненормально закинутой головой, безмолвно подтверждал, что это действительно свои и никакой не мираж.
— Кто его так? — спросили у ближнего бойца, указывая на труп неудачливого охранника.
— Иван, — был короткий ответ и кивнул головой на здорового, ругающегося парня, отчего то измазанного кровью.
— А почему он весь в крови?
— Так другого немчуру ножом пырнул, вот тот его кровью и измазал, переживает, что маманя его ругать будет.
— А чего с ними церемонится, — рассказывал о последнем выходе один из многочисленных Ильиных, — часовой тот смотрю аккурат со Степку росточком, даже перешивать ненужно, вот думаю свезло. Снял я сапоги, чтобы потише, подобрался к нему как учили, на цыпочках и стукнул прикладом пониже каски, чтобы френч кровью не испачкать. И вон вишь, — показывал на примерившего обновку самого младшего брата Степку, — угадал, даже сапоги того же размера оказались.
— Иван, ну а дальше то что?
— А что? А ничто стукнул и все… это уж Митька, — кивнул он бородой на брата погодку, — дальше его обшманал, а я к караулке пошёл. Эти значить втроем вышли, а мы их аккуратно так в ножи и взяли. Ток не рассчитал я малеха с ударом. В горло целил… френч целым хотел взять, а то вишь почти у всех штопаные, а он подлец такой возьми и голову поверни в этот момент. А я уже нож вогнал вот и отрезал ее как барану. Так я так испугался когда голова отлетела, думал сейчас так стукнет о земь, а каска то у них металлическая, ели поймал ее заразу. Потому весь в криви и оказался. Зато в кармане у него гармошка губная, нашлась и ножик раскладной — вишь какой, — показывал он приобретение, — и френч целехонький. Маманя застирала его и все. Те которые внутри были, даже и не проснулись. Потом к палаткам их пошли. Зашли, а ружья там в пирамиде стоят, ну я их все взял и вынес, а потом военнопленных освободили. Там человек 30 было. Худые все такие, голодные, а как увидели этого часового которого я прикладом, да так обрадовались стали мне все спасибо говорить, а уж радовались то как и не передать, он оказывается обижал их сильно.