— Говорите, что вам тяжко было? А кому было легко, — и она, пристально посмотрев на собеседника, резко добавила: — Что нюни-то распустил, а ещё мужиком называешься!
Мужичок, как-то сразу сникнув, стыдливо опустил голову.
— Мама у вас очень хороший человек, — как-то в очередной приезд его домой сказала Михаилу его учительница.
— Таисия Николаевна, я это знаю, — благодарно и с гордостью за свою маму ответил тогда он.
Её трудно было с кем-либо сравнивать. Это была не сравнимая ни с кем, исключительная женщина.
За всю свою нелёгкую жизнь она даже намёком не попрекнула своих детей за ту помощь, которую оказывала им во время учёбы. И тем более не единого слова не услышали они от неё, что за всё это она заслуживает к себе какого-то особого внимания.
Все удивлялись, как в таком хрупком человеке умещалось всё сразу: и сила воли, и справедливость, и честность, и какая-то природная совестливость.
А судьба как будто специально испытывала её. Не успела она насладиться счастьем замужества, как мужа призывают в армию. И они на три года остаются вдвоём с сыном.
С рождением Машеньки вроде бы всё налаживается. Жить бы да радоваться!
— Ан нет, — говорит Фортуна, — так не пойдёт, — поворачиваясь спиной, отнимая самое дорогое — любящего и любимого мужа и отца.
Михаил, на минуту отвлёкшись на разговор с соседями, вновь погружается в воспоминания. Уносясь куда-то далеко-далеко в прошлое, он и не заметил, как самолёт пошёл на посадку.
Подъезжая к посёлку, где прошло его детство, он, сжавшись, только сейчас начал понимать, что уже больше никогда его не встретит мама. Выйдя из машины, он пошёл не в дом, а прямиком направился в огородик, где мама так любила проводить время, с усердием ухаживая за овощами и плодово-ягодными кустарниками. И только обойдя небольшие мамины владения, он не спеша, словно оттягивая время, последовал на встречу с ней.
— Здравствуй, мама, вот я и приехал, а ты не дождалась, — тяжело прошептал он, наклонившись над ней и мучительно всматриваясь в такое до боли родное лицо. И долго, не отрываясь, смотрел на неё, а потом осторожно и нежно прикоснулся к её лицу.
— Ты слышишь меня, мама? Я вижу и чувствую, что слышишь. А помнишь, мама, как я радовался, а вместе со мной и ты, когда я первый раз произнёс букву р. А как я, вернувшись из армии, ворвался в комнату и, схватив тебя на руки, долго кружил по комнате. И как же заразительно и счастливо ты смеялась тогда. А как ты плакала от счастья, когда я поступил в университет. А помнишь, ты мне говорила, что первая жена — от Бога. А как ты радовалась, когда мы всей семьёй приезжали к тебе. Я знаю, ты гордилась мною, моими успехами, успехами внуков. А вот сейчас мне очень хочется поговорить с тобой по душам, но ты молчишь. А так хочется о многом спросить тебя. И знаешь, мама, после твоего ухода мне совсем не страшно умирать, потому что я точно знаю, что мы обязательно там встретимся и обо всём поговорим — о чём не успели сказать в этой земной жизни. Помнишь, в один из последних разговоров я сказал, что если тебя не станет, то порвётся нить, связывающая нас с тобой. И ты, грустно улыбнувшись, согласилась со мной. Но это же не правда, мама?! Мне кажется, нет-нет, даже не кажется, я в этом уверен, что эта нить стала более прочной, и ещё чувствительнее стали вибрации наших душ, связанные этой тонкой нитью! Мама, я так рвался во взрослую жизнь, с нетерпением ожидая то время, когда я покину родные места. А вот сейчас мне совсем не хочется уезжать от тебя.
— Ваша мама пользовалась уважением и авторитетом за свою подвижническую жизнь. И все без исключения почитали её за активную позицию по противостоянию силам зла. Не зря мы все признавали её старицей, — уже в коридоре, подойдя к Михаилу, тихо произнесла Вера.
Почти двое суток прихожанки, меняясь через каждые два часа, читали псалмы над почившей старицей Анастасией.
А потом было отпевание в церкви, где многие годы она была прихожанкой.
Проведя службу, настоятель прихода храма Спаса Нерукотворного Александр произнёс прощальную речь:
— Анастасия Ивановна прожила долгую жизнь. Пережив тяжёлое военное лихолетье, трудное послевоенное время, личную драму и нелёгкие девяностые годы, она не сломалась и не озлобилась, даря людям всю свою душевную теплоту.