Война глазами ребёнка
Эту историю я услышал в Московском областном госпитале для ветеранов войн от Валентины, пережившей в детском возрасте ужасы Великой Отечественной войны. Её воспоминания так тронули меня, что при очередной встрече с ней я попросил повторить ранее услышанное более подробно и помедленнее, чтобы я смог записать.
Валентине было за восемьдесят пять, но выглядела она безупречно и казалась вечной, да и памятью обладала изумительной. Яркие и сильно эмоциональные впечатления о войне так глубоко и надолго врезались в её сознание, что ей удалось безошибочно восстановить этот жуткий период ужасного детства.
Присев на диванчик в холле, и, с достоинством выждав, когда собеседник будет готов выслушать историю и начнёт делать пометки в блокноте, Валентина с волнением приступила к рассказу.
— Моя мама Рита была стройна и необычайно привлекательна, с лицом дивной красоты, с ясными небесного цвета глазами и длинной русой косой. А когда она ласково улыбалась милой и совсем детской улыбкой, являя ямочки на румяных щёчках, то все от мала до велика подпадали под её обаяние. Чтобы сохранить «ценный товар», как говаривал мой дед, в шестнадцать лет маму выдали замуж за мужчину, который был почти вдвое её старше. Работал он каким-то небольшим начальником на железной дороге в другой области, поэтому-то сразу после свадьбы он и забрал юную жену с собой. Спустя год родилась моя сестра, а ещё через год и я. Как позже вспоминала мама, жили в достатке, дружно и в согласии, отец очень любил всех нас — своих девчонок. Но недолго продлилось счастье: началась война. Отца призвали на фронт. А вскоре на него пришла похоронка. И мать с малолетними детьми вынуждена была вернуться к своим родителям в Нижнегорский район степного Крыма. В колхозном доме дедушки и бабушки было две комнаты и кухня. Русская печь отапливала только одну комнату. В другой комнате стояла буржуйка с трубой, выведенной в общий дымоход. Топили кизяком.
Вскорости грохот войны докатился и до нас. Отчётливо запомнился тот день, когда мимо нашей деревни шли русские беженцы. А на следующий день пришли румыны. Вот тогда-то и появился первый страх. Они были одеты в форму зелёного цвета и ехали не как немцы, а как цыгане в кибитках. Видно, наш добротный дом так им понравился, что они не замедлили в него вселиться. И сразу же согнали нас, как скот, в меньшую комнату, а сами заняли большую. Вход в наше жилище забаррикадировали таким образом, что нам приходилось вылезать на улицу через окно.
Спали солдаты на полу, застеленном соломой. А по утрам любили пить молоко, выставляемое для них на кухонном столе.
Немцы, да и румыны тоже, очень боялись крымских партизан. Однажды они так позорно осрамились, что долго ещё насмешливо и презрительно ухмылялись сельчане, глядя вслед оккупантам. А случилось следующее: как-то ночью кот залез в крынку с молоком, да так крепко там застрял, что не смог вытащить голову из горлышка. И давай с испугу носиться по комнате, поднимая невообразимый шум. Румыны проснулись, вусмерть перепугались и с криками «Партизаны!» стали выбегать на улицу и стрелять во все стороны.
Деревня наша располагалась на благодатной степной равнине, примыкающей к озеру Сиваш. И свою ухоженность сохранила ещё с тех времён, когда она была поместьем помещика. В самом центре села стояла буквой «П» школа, вокруг которой кустился цветущий шиповник, а напротив когда-то стоял бюст Сталина. Но перед приходом фашистов он куда-то исчез. Многие знали, что схоронил его в яме под кустом шиповника учитель истории. Но нашлась же какая-то сволочь и предала историка немцам. На казнь согнали всех, не пожалели и детей. От страха я зажмурила глаза и хотела закрыться ладошками. Но лишь только поднесла руки к лицу, как ко мне подскочил немец и отдёрнул их. И, повернувшись к моей матери, завопил истошным голосом, чтобы девочка не закрывала глаза, а смотрела на казнь учителя, пригрозив пристрелить её.