Научным руководителем к красавице-аспирантке определили некого седовласого доктора наук Осипова. Савелий Пантелеймонович, так звали профессора, был хорош собой. Хотя и было ему далеко за пятьдесят, но выглядел он моложаво, вероятно, благодаря обворожительной улыбке, не сходящей с его лица. Его иначе и не называли как наш улыбающийся профессор.
— Повезло же тебе, Максимова, — с завистью говорили другие аспиранты и сотрудники кафедры, — быстро защитишься. — А если ещё и куражиться не будешь, тогда и вообще без сучка и задоринки всё пройдёт.
— Как это? — справившись c оторопью, спросила она.
— Он же мужчина хоть куда, ни одной юбки не пропустит, а тем более с такой женственностью и редкой грацией, как у вас, мадам, — недвусмысленно пояснила одна из сотрудниц. Промолчала Алеся, лишь слегка вздрогнув, вспомнила тот давнишний случай, произошедший с ней у дядюшки.
— Ничего, справимся, — подумала она, с достоинством выслушав коллег, обычная женская зависть.
Она и раньше не раз встречалась с профессором, а на последнем курсе он вёл семинары и читал лекции. Правда, создавалось впечатление, что он только для неё одной и ведёт занятие. Но она уже привыкла к этому и не обращала на его взгляды никакого внимания. Но одно дело, когда это происходило в аудитории в присутствии студентов, и другое, когда придётся встречаться один на один. Это немножко пугало. И вот настало время встреч и обсуждений темы предстоящей диссертации. Как всегда, с улыбкой на устах профессор начал увлекательную беседу. С интересом слушая его, она делала в блокноте заметки. Разговор шёл попеременно на испанском и английском языках. Когда она говорила, он внимательно слушал, иногда поправляя её. Всё шло пристойно. И так изо дня в день в течение года. Но в начале следующего учебного года профессора будто подменили. Он стал замкнутым, глаза уже не источали былого блеска.
— Савелий Пантелеймонович, вы, часом, не заболели? — как-то решившись, спросила ученица.
— Заболел, Алеся Михайловна, — ответил он, впервые назвав её по имени-отчеству.
— А что случилось? — уже догадываясь, о чём может пойти речь, отрешённо спросила она.
— Влюбился я!
— И в кого это вас так угораздило? — с язвительной усмешкой спросила она.
— Вы же неглупая девочка, неужели не догадались?
— Не-а, — светло и простодушно протянула она.
— В вас, Алеся, в кого же ещё! — он что-то ещё хотел сказать, но она, перебив его, резко ответила:
— А я нет! У меня муж есть, и я его очень сильно люблю! …В вашем возрасте о душе надо думать, а не о греховных делах! Дети-то уже взрослые, да и внуки подрастают, к тому же супруга-красавица. О них-то что, совсем забыли?! — и она, решительно поднявшись со стула, выпалила как на духу: — Всё! Мне не о чём с вами говорить! Разговор окончен!
Но в самый последний момент он всё-таки успел схватить её за руку и притянуть к себе.
— Ох, как же ты прекрасна, даже в гневе, ты просто прелесть! — уткнувшись в грудь, забормотал он. — Какая же она у тебя упругая, и высокая талия, а какие шикарные бёдра, так бы и гладил их вечно!
Но его похотливым фантазиям не суждено было осуществиться. Изо всех сил упёршись кулачками в грудь профессора, девушка с силой толканула его. Подкосившись, он упал на пол.
— Какая же ты неблагодарная, я столько времени посвятил тебе, столько сил вложил в тебя, — поднявшись, прогнусавил он, — а мог бы ещё больше: ты бы без проблем защитила кандидатскую диссертацию, да и с докторской помог бы. …Ты бы у меня как сыр в масле каталась. Весь мир бы с тобой объехали.
— А где же свобода?! Предлагаете постоянно быть в зависимости от чьей-то прихоти, — иронично приподняв бровь, заметила она, проведя ладонью по одежде, будто смахивая прилипшую грязь. — Эгоист же вы, однако, учитель! Хотя после всего этого и учителем вас называть у меня язык не поворачивается. Всякое уважение потеряно к вашей персоне.
— Но вы ещё пожалеете, мадам, — пронзив аспирантку испепеляющим взглядом, пригрозил он.