— За упокой, наверно, — Гранцов пожал плечами, — считай, что это поминки.
— Кошмар, — сказал Гошка. — Я же, можно сказать, только что с ними говорил… И вот… Но за что? Кому они мешали?
— Это уже неважно, — сказал Гранцов. — Они уже никому не мешают, для них все кончилось.
— А для нас?
— Лично для меня все кончилось уже давно, — сказал Гранцов и, пригубив, отставил стакан. Поминки при сухом законе получаются до обидного короткими. — Жалко других. Если бы все упиралось только в меня… Да я бы спокойно вышел им навстречу, стреляйте, гады, только не трогайте других!
— Типичная мания величия, — сказал Добросклонов.
Вадим подвинул к себе громоздкий телефонный аппарат и набрал номер Железняка. Несмотря на ночь, участковый поднял трубку сразу, словно и не спал.
— У нас еще два трупа, — сказал Гранцов. — Нашел в контейнере. Из той же серии, пятничные. Можешь организовать следственную группу поскорее?
Железняк обматерил его шепотом, из чего Вадим сделал вывод, что звонок застал его все-таки в постели.
— Короче, завтра уже обещала подтянуться команда из Центрального, — отведя душу, продолжил участковый. — Приеду с ними. Сегодня не могу. Смотри, чтоб там место происшествия не затоптали.
— До твоего прихода их никто не тронет, — пообещал Гранцов.
— Ты там тоже никого не трогай, — попросил Железняк. — Не добавляй мне работы.
Глава 20. Мирное внедрение
Возрождение началось с коллективного труда. Вооружившись вениками и совками, люди в старых джинсах и выцветших майках занимались «уборкой территории». Чувствовалось, что авторы методики хорошо знакомы с практикой пионерских лагерей, и не только пионерских. Это и коту понятно: когда нечего делать, следует хотя бы бороться за чистоту.
Но в Институте Духовной Реабилитации борьба с мусором имела идеологическую, а не гигиеническую основу.
Вадим Гранцов, переодевшись в Гошкины джинсы и майку, незаметно присоединился к цепи уборщиков, когда они проходили мимо колодца. Пообещав Железняку никого не убивать, он решил найти Регину и любым путем увести ее от сектантов.
То, что институт связан с киллерами, не так и плохо. Пока поблизости не видно педика с мерзкой улыбочкой, можно не прятаться. Раз эти сектанты не убили его сразу, при первой возможности, значит, они не убивают. По крайней мере, своими руками. И если повезет, он сможет отбить у них Регину, как отбил брата.
Что значит «если повезет»? Никаких если! Он отобьет ее — и точка.
Но сейчас он не видел ее среди полусонных волонтеров, которые брели, сосредоточенно вглядываясь в траву и песок и иногда наклоняясь — за веточкой, листиком, перышком…
— Мир без человека — это хаос. Человек приходит в этот мир, чтобы создать в нем порядок. У каждой вещи есть свое место. У каждого действия есть свое время, — монотонно приговаривал волонтер со шкиперской бородкой. — Вот клочок газеты. Где-то в Сибири росло дерево, но люди уничтожили его, затратили огромное количество труда и времени, чтобы сделать из дерева бумагу, испачкать эту бумагу типографской краской, потом с помощью газеты внести хаос в чье-то сознание и, в конце концов, засорить нашу планету обрывками миллиардов газет…
Никто не возражал ему, но никто и не поддерживал. Казалось, он просто размышляет вслух, правда, излишне громко и аффектированно. Банальные экологические причитания, однако, завершились неожиданным выводом.
— Этот клочок газеты превратился в мусор не сейчас, когда я подобрал его с земли. Он уже был мусором, когда еще был газетой. И те, кто делал эту газету, и те, кто спилил то прекрасное дерево — они тоже мусор. Потому что мусор берется из мусора, и производит новый мусор. И планета наша погибнет от мусора, сама станет мусором, потому что мусор неизбывен.
Он замолчал, и цепь двинулась дальше в мрачном безмолвии. На другом фланге кто-то начал новую обличительную речь, такую же монотонную. Гранцов украдкой оглянулся, но и там не обнаружил Регину среди уборщиков.
Его поразило, что никто не смотрел по сторонам. Возможно, они и других-то не видели, неотрывно глядя себе под ноги.
Дойдя до берега, цепь остановилась. Каждый ссыпал свою долю мусора в железную бочку, после чего все расселись на песке у самой воды.
Гранцов тоже сидел среди них, стараясь ничем не выделяться. Как и все, он молча смотрел на озеро, а за спиной раздавались мерные шаги Первой, ритмичное похлопывание ее газетки и плавная речь.
— Каждое прежнее рождение мы получали помимо желания. И каждую прежнюю жизнь нам приходилось прожить вопреки своей воле. Это был порочный круг — через страдания к неизбежной смерти и снова к страданиям…